Глава 2.6 · Первые клиенты

​В избе стоял гул, словно в потревоженном улье. Три женщины за разговором шума производили больше, чем дружина на привале.

Распаренный цикорий развязал языки почище хмельного меда.

— И я ему говорю: «Никифор, душегуб, почто приказчика плетьми выдрал? Грех ведь в пост!». А он мне: «Цыц, баба! Не твоего ума дело, знай свой шесток!». И дверью — хрясь! Так, что образа в красном углу дрогнули, — жаловалась Домна, утирая слезу, проторившую дорожку в густом слое белил. — Нету ладу в семье, девки. Зверь лютый, а не мужик. Со свету сживет…

​Марина поставила на стол деревянное блюдо.

На нем горкой лежали не оладьи (слишком просто для «столичной штучки»), а сухарики.

Она взяла вчерашний калач, нарезала его мелкими кубиками да обжарила в масле с капелькой меда и крупной солью.

— Угощайтесь, боярыни. «Златые крошева». Хрустят звонко, а во рту тают.

​Домна Евстигнеевна машинально закинула кубик в рот.

Хруст!

Соленое и сладкое сошлись в одном вкусе. Диковинка!

— Ммм… — промычала она, жмурясь. — И правда златые. Сладко… а потом солоно. Как жизнь наша.

​Марина присела на край лавки. Близко, по-сестрински. Сменила тон с хозяйского на доверительный.

— Домна Евстигнеевна, — сказала она мягко, но так, что гул за столом стих. — А ты попробуй иначе. Мужик — он ведь как медведь лесной. На рожон с рогатиной попрешь — задерет. А ты ему медку поднеси.

— Чего? — купеческая жена перестала жевать. — Какого медку?

— Ласки, — Марина прищурилась. — Вот придет он сегодня черный, злой. А ты не пили, не перечь. Ты ему в ноги поклонись да скажи: «Никифор Свет-Силыч, умаялся, поди, кормилец наш? Заботы тебя грызут, а ты нас бережешь».

Марина подвинула блюдо ближе к гостье.

— И кружечку «Черного Солнца» ему поднеси, горячую. И «крошева» эти. Пусть поест, дух переведет. А вот когда он размякнет, когда сытость по жилам пойдет — тогда и проси свой жемчуг.

Она чуть наклонилась к уху купчихи:

— Сытый зверь не кусается. Не кнутом его бери, матушка, а пряником. Это наука тонкая, но верная.

​Домна замерла с сухариком у рта. В её глазах мелькнула работа мысли — она словно прикидывала барыш с новой сделки.

— Думаешь… сработает? Он ведь у меня крутого нрава.

— Зуб даю, — кивнула Марина. — А если завтра придешь и скажешь, что не вышло — я тебе туес меда даром отдам. В убыток себе.

Домна расплылась в широкой, масленой улыбке. Ей дали в руки оружие против мужниной тирании, да еще и такое вкусное.

— Ушлая ты девка, Марина, — протянула она с уважением. — Ох, ушлая. Хоть и нездешняя.

​В этот момент уют «бабьего царства» лопнул.

Дверь распахнулась не так, как при Глебе (ударом сапога), и не так, как при купцах (шумно и размашисто).

Она отворилась медленно, но с такой тяжелой, давящей силой, словно за ней стояла не плоть, а рок.

В избу ворвался клуб морозного пара, а с ним вошло нечто темное.

​На пороге стоял монах.

Высокий, сухой, как старое, обожженное молнией дерево. Черная ряса висела на нем, как саван. На впалой груди тускло блестел массивный чугунный крест — не украшение, а верига. Лицо аскета напоминало лик с древней, потемневшей иконы: ввалившиеся щеки, жидкая борода клинышком и глаза — горящие темным, фанатичным огнем.

От него пахло воском, старым ладаном и нетерпимостью.

​Отец Варлаам.

Местный ревнитель благочестия. Гроза грешников, бич веселья и кошмар любой молодухи.

В избе мгновенно стало тихо, как в склепе. Домна поперхнулась сладкой пеной и вжалась в угол, закрываясь широким рукавом. Приживалки слились со бревенчатой стеной, пытаясь стать невидимыми.

​Варлаам обвел избу тяжелым, колючим взглядом.

Он увидел чистый, «не по чину» выметенный пол. Увидел раскрасневшихся, довольных баб. Увидел кружки с белой шапкой пены.

Его тонкие ноздри раздулись, втягивая предательский, пряный дух корицы и женского счастья.

— Изыди, сатана, — прошипел он. Голос был тихим, скрипучим, как несмазанная петля виселицы, но резал уши больнее крика.

​Он поднял костлявую руку, указывая перстом на Марину.

— Вот, значит, где гнездо…

Он шагнул внутрь. Снег таял грязными лужами на его стоптанных лаптях.

— Слышал я, завелась в городе скверна. Вдова пришлая. Людей дурманит. Зельем черным поит. Баб с пути истинного сбивает, в блуд мысленный вводит.

Он подошел к столу. Ткнул грязным, узловатым пальцем в сторону кружки Домны.

— Что это? Кровь младенцев? Или отвар белладонны, чтоб плоть тешить?

​Домна затряслась всем своим монументальным телом.

— О-отче… Не губи… Это сбитень… просто корень…

— Молчать! — рявкнул Варлаам так, что пламя лучины метнулось в сторону. — Вижу я, как у вас глаза блестят! Бесовщина тут! Вертеп!

Он резко повернулся к Марине.

​Марина стояла у печи, прижимаясь спиной к теплому кирпичу. В руке она сжимала тяжелый медный ковш. Она не дрожала. Внутри неё сработал холодный, расчетливый механизм оценки рисков.

«Уровень угрозы: Красный. Противник: Церковь. Обвинение: Ересь. Исход: Костер или изгнание на мороз. Шансы на победу в открытом бою: Ноль».

— Доброго здоровья, отче, — сказала она голосом ледяным и спокойным. — Зачем гостей пугаешь? В доме чисто, иконы в Красном углу, лампада теплится. Где ты бесов углядел?

— Ты — бес! — Варлаам навис над ней черной тучей. — Гордыня в тебе. И взгляд не бабий, а змеиный. И варево твое — от лукавого. Горечь в нем и чернота адская. Запрещаю!

Он замахнулся тяжелым посохом, целясь разбить глиняные кружки на столе.

— Именем Господа, прокляну это место! Анафеме предам! Чтобы ноги православной тут не было, чтобы травой поросло!

​Домна тонко взвизгнула.

Марина перехватила ковш поудобнее, готовая защищать свою собственность. Если он сейчас начнет погром, дипломатия кончится. Придется бить. И бежать.

Но бить монаха — это конец.

Нужен был другой ход. Асимметричный ответ.

​И тут её осенило.

Пост.

Сейчас не было поста, но такие фанатики, как Варлаам, постились всегда. Для них любая радость — грех, любая сладость — искушение. А что есть кофе (точнее, цикорий) в своей сути?

— Стой! — голос Марины хлестнул как бич.

Варлаам замер, не опустив посох.

— Ты говоришь — зелье бесовское? Блуд? Сладость?

Она быстро схватила со стола чистую чашку. Плеснула туда из котелка чистого отвара. Без сливок. Без меда.

Черного, как нефть. Горького, как судьба.

— Это корень Петров! Божий дар, что у дороги растет, смиренно пыль глотая!

Она сунула чашку ему под нос, прямо к лицу.

— Нюхай! Пахнет землей русской! Горечь в нем — как скорбь наша о грехах!

​Марина импровизировала, на ходу создавая новую маркетинговую легенду. Теологическое обоснование продукта.

— Этот напиток плоть усмиряет, а ум бодрит! Чтобы молиться можно было всю ночь и не спать! Монахам на Востоке такой дают, чтобы бдения стоять и в сон не падать!

Варлаам сбился. Посох опустился на полпути.

— На Востоке? — переспросил он недоверчиво, но с интересом. — Пустынникам, что ли?

— Именно! Черное, горькое, постное! Сон гонит, молитву крепит, чревоугодие убивает. А ты его хаешь?

Она протянула ему чашку. Жестом, полным достоинства.

— Испей, отче. И скажи перед Богом: есть ли тут сладость греховная? Или только горечь смирения?

​Варлаам смотрел на черную жидкость. Аргумент про «бодрость для молитвы» попал в цель — он сам клевал носом на утрене сегодня.

Он нерешительно протянул руку. Костлявую, с въевшейся в кожу землей.

Это был момент истины. Если он выпьет — и ему понравится (в его извращенном понимании «нравится»), она спасена.

Марина молилась всем богам торговли, чтобы в этот ковш случайно не попала капля меда.

​Варлаам поднес чашку к губам. Посмотрел на Марину поверх глиняного края, ища подвох своими буравчиками.

И сделал глоток.

​Марина затаила дыхание.

В чашке был концентрированный настой пережаренного корня. Вкус гари, земли и тоски.

Лицо монаха дернулось. Губы скривились, обнажая желтые пеньки зубов. Глаза сузились в щели.

Это было отвратительно.

И именно поэтому — богоугодно.

​Варлаам опустил чашку. Он не выплюнул. Он сглотнул, чувствуя, как горячая, едкая горечь проваливается в пустой желудок, обжигая пищевод.

— Зело… горько, — прохрипел он. — Будто полынь жуешь с пеплом.

— Ибо жизнь есть страдание, — поддакнула Марина скорбно, опустив глаза долу. — Не услады ради пьем, отче, а токмо ради бодрости духа. Чувствуешь, как глаза открываются? Как сон бежит?

​Варлаам прислушался к себе.

Горячая жидкость ударила в кровь. Эффект плацебо, помноженный на природную горечь и имбирь, сработал. Туман в голове, вечный спутник голода и недосыпа, рассеялся. Сердце толкнуло кровь живее.

Ему действительно расхотелось спать.

— Истинно… — пробормотал он, глядя на черную жижу с новым, мистическим уважением. — Сон гонит. Плоть не тешит, а бичует вкусом своим. Словно вериги внутрь принял.

​Он поднял узловатый палец, грозя притихшей Домне.

— Вот! Вот что пить надо, грешницы! А не блуд этот белый с пеной! Смирять себя надо, а не ублажать!

Варлаам допил залпом, как лекарство. Крякнул, отирая бороду.

— Добрый корень. Строгий. Монашеский.

Он посмотрел на Марину. Взгляд его перестал жечь, но остался тяжелым, предупреждающим.

— Смотри, вдова. Коли узнаю, что ты тут непотребство чинишь или зельем пьяным торгуешь — сожгу. Лично факел поднесу. А корень этот… — он помолчал, раздумывая. — … вари. Для братии полезно будет. В нощное бдение, чтоб бесы дремой не искушали.

​Он с грохотом поставил пустую чашку на стол. Стукнул посохом об пол, высекая пыль из щелей.

— Поститесь! И молитесь! Ибо близок час!

И так же резко, как вошел, развернулся и вышел, хлопнув дверью.

В избе остался запах ладана, тяжелая тишина и ощущение, что мимо прошел ангел смерти, но в последний момент передумал забирать души, решив, что они еще недостаточно пострадали.

​Домна шумно выдохнула, оседая на лавке, словно из неё выпустили воздух.

— Ох, матушки… — прошептала она, крестясь мелкой дрожью. — Пронесло… А я уж думала — всё, епитимья.

Марина опустила ковш. Рука её чуть дрогнула.

— Пронесло, — согласилась она тихо. — Но теперь у нас есть официальный поставщик Двора Его Преосвященства.