Глава 4.1 · Запах чужой земли

Тишина обрушилась на них ватной, оглушающей подушкой.

Снаружи еще скулила собака, но внутри слышался только треск сухих поленьев в печи да тяжелое, с хрипотцой, дыхание мужчины, у которого только что сошел боевой кураж.

— Ну ты и бедовая, Марина… — выдохнул Глеб, с силой расстегивая верхнюю пуговицу кафтана. Ворот душил его. — Я думал, тебя тут уже на костре жарят. А ты их… кипятком. Да петухами.

Он коротко, лающе хохотнул. Жесткие морщинки у глаз на миг разгладились.

— Где такому учат? Неужто бабья хитрость?

— Жизнь учит, Глеб Всеволодович, — уклончиво ответила Марина, подходя к печи. — Там, откуда я родом, женщина либо зубы показывает, либо её съедают.

Она видела, как он устал. Видела, как едва заметно дрожат его пальцы — не от слабости, а от отходняка после выброса адреналина. Ей нестерпимо захотелось подойти, снять с него тяжелую кольчугу, коснуться плеча. Просто чтобы проверить, что он живой, теплый, настоящий.

Но она осталась стоять у стола.

Между ними была пропасть. И имя ей — венчальная клятва.

​Вместо прикосновения она достала свою медную джезву.

— Тебе чего? Сладкого, как в прошлый раз? Нервы успокоить?

Глеб сел на лавку, широко расставив ноги в сапогах и положив тяжелые ладони на столешницу. Он смотрел на неё снизу вверх. Темным, внимательным, голодным взглядом.

— Нет. Сладкое — это баловство. Дай мне того… настоящего. Черного. Чтобы кровь разогнать. Я ведь не спал почти.

​Марина замерла с ложкой над банкой с цикорием.

Секунду она колебалась.

Потом медленно убрала банку на полку.

Наклонилась, вытащила из-под лавки свой дорожный сундучок. Щелкнула хитрыми замками.

Достала пакет «Эфиопии». Плотный, фольгированный, чужеродный в этом мире бересты и глины.

Глеб с интересом следил за её движениями.

— Бережешь, как казну государеву, — заметил он тихо. — В подпол прячешь.

— Это дороже казны, — серьезно ответила Марина, отмеряя зерна в ручную мельницу. — В твоей казне серебро, его начеканить можно, если руду найти. А этого… этого здесь нет. И не будет.

​Она начала крутить ручку.

Хр-р-р-щик. Хр-р-р-щик.

Звук был сухим, как шаги по гравию.

Аромат поплыл по избе мгновенно. Сначала ноты жасмина, потом — горячей земли и ягод.

Глеб шумно, жадно втянул воздух носом.

— Странный дух. Не наш. Не лесной. Югом пахнет. Зноем. Пылью горячей. Откуда оно?

— Из Эфиопии, — сказала Марина, пересыпая драгоценный порошок в джезву. — Это земля такая. Далеко на юге. За Египтом, где река Нил течет. Там зимы не бывает.

Глеб нахмурил густые брови, вспоминая рассказы купцов-ходоков.

— За Царьградом? За турками?

— Да. Через три моря.

— Потому и бережешь… — он постучал пальцем по дереву. — Турецкий султан купеческие караваны через свои земли неохотно пускает. А уж такую диковинку…

​Марина поставила джезву на угли.

— Вот именно. У меня, Глеб, этого зерна — на полмешка. И взять больше негде. Кончится оно — и магия моя кончится. Будем пить цикорий, делать вид, что счастливы, и вспоминать, как пахнет солнце.

Она сняла джезву с огня. Пена поднялась шапкой.

Разлила черный, густой, маслянистый напиток в две маленькие чашки.

Поставила одну перед ним. Села напротив.

​Глеб взял чашку. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча и поводья, держали тонкую глину неожиданно бережно. Почти нежно.

Он сделал глоток. Сморщился от горечи, но не отстранился. Выдохнул с долгим, гортанным удовольствием.

— Злое зелье. Честное. Без обмана.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— А насчет «взять негде»… Ты не горюй раньше времени. У меня по весне, как лед сойдет, караван идет на юг. Вниз по Волге.

Марина подняла брови.

— Куда?

— К генуэзцам в Кафу*, а оттуда, может статься, и в Персию переберутся. Шелк везем, меха.

( Кафа — ныне Феодосия, в XV веке генуэзская колония и центр торговли ).

Он сделал паузу, словно взвешивая решение государственного масштаба.

— Если твое зерно там бывает… Я приказчику своему, Афанасию, накажу. Пусть ищет. Пусть хоть из-под земли достанет.

​Марина почувствовала, как перехватило дыхание.

Это был не просто жест доброй воли. Это было предложение союза. Воевода готов использовать свои торговые каналы ради её прихоти. Ради её «зелья».

— Это… это было бы спасением, — тихо сказала она. — Но это дорого, Глеб. И хлопотно.

— А ты мне дешево обходишься? — усмехнулся он, но глаза остались серьезными. — Я сегодня из-за тебя чуть лучшего коня не загнал. И с Потапом войну начал, а он платит в казну исправно.

Он наклонился через стол.

Его лицо оказалось совсем близко. Марина видела каждую пору на его обветренной коже, видела шрам, рассекающий бровь, видела серую радужку глаз с золотыми искрами.

От него шла волна жара — живого, звериного тепла.

— Ты мне, вдова, весь покой нарушила. Ем я у тебя скоромное в пост. Пью горькое. Баб от бунта защищаю…

Он замолчал, глядя на её губы. Взгляд стал тяжелым, осязаемым.

В воздухе повисло напряжение, густое, как кофейная гуща. Его можно было трогать руками.

Марина не отстранилась. Сердце билось где-то в горле.

— Жалеешь? — спросила она шепотом, который прозвучал громче крика.

​Глеб смотрел на неё еще секунду. Казалось, он сейчас либо перевернет стол, либо поцелует её так, что она забудет своё имя.

Потом он резко, с шумом выдохнул через нос. Отстранился.

Допил кофе залпом, как водку.

— Нет, — твердо сказал он. — Живым себя чувствую. Впервые за годы.

Он с грохотом поставил пустую чашку на стол. Встал. Снова стал огромным, заполняющим собой всё пространство, заслоняющим свет.

— Ладно. Пора мне. Евдокия ждет, поди, все глаза проглядела. Негоже жену в страхе держать.

​Он надел шапку, с силой натянул рукавицы, словно заковывая себя обратно в броню долга.

У двери обернулся.

— А насчет Потапа не бойся. Завтра мои дьяки его кабак проверят. Найдут недовес или воду в вине — а они найдут. Притихнет, как мышь под метлой.

— Спасибо, Глеб.

— За зерно напиши, — бросил он уже с порога, не глядя на неё. — Как оно называется по-басурмански. И как выглядит. Афанасию отдам. Пускай ищет твое солнце.

​Дверь хлопнула.

Марина осталась одна в тишине, пахнущей кофе, сгоревшими поленьями и мужчиной.

Она коснулась своей щеки. Кожа горела.

— Торговый путь открывается, — прошептала она в пустоту. — Только вот плата за транзит может оказаться непомерной.

Она посмотрела на пустую чашку Глеба.

— Кажется, я влюбилась в Воеводу. И это, Марина Игнатьевна, самый провальный бизнес-план в твоей жизни.