Глава 18

Ночь перед открытием я не спала. Вообще. Я провела ее на кухне замка, которая теперь больше походила на штаб-квартиру кондитерской армии. Повсюду стояли миски с тестом, противни с остывающим печеньем, а в воздухе витал такой густой и сладкий аромат, что, казалось, им можно было насытиться.

«Инвестиции» графа сотворили чудо. С тяжелым кошельком в руках и Лео в качестве проводника я обошла весь город. Я скупила у гончара всю его не самую красивую, но крепкую посуду — разномастные глиняные чашки и тарелки. У единственного столяра я заказала три маленьких круглых стола и несколько простых табуретов. Эрих и Клаус помогли мне собрать их и расставить в зале.

С продуктами было сложнее. Фермеры смотрели на меня с недоверием.

— Яйца? — хмурился один. — Так куры почти не несутся, сырость кругом.

— Молоко? — вздыхала другая. — Корова дает так, котенку на раз.

Но я не сдавалась. Я платила им чуть больше, чем они просили, и угощала их «кексами для хорошей торговли». И они оттаивали. Нехотя, но давали мне то немногое, что у них было на продажу. Мешок лучшей муки, несколько фунтов сливочного масла, корзину бледных, но ароматных яблок. Этого было мало, но для начала должно было хватить.

И вот, все было готово. Кофейня сияла чистотой. На окнах висели простые, но аккуратные занавески, которые мы сшили с Фридой, женой пекаря. На каждом столике стояла баночка с несколькими веточками вереска. В камине, который растопил Клаус, весело потрескивал огонь, наполняя помещение живым теплом. А на прилавке, моем отполированном до блеска дубовом прилавке, стояли они — результаты моих ночных трудов. Башня из овсяного печенья «Удачный день», тарелка с румяными яблочными пирогами «Счастливые воспоминания» и пирамида из тыквенных кексов «Лучик надежды».

Я стояла за этим прилавком, обвязав талию новым белоснежным фартуком, и мое сердце колотилось, как пойманная птица. Я смотрела на пустой зал, на дождь, монотонно барабанивший по стеклу, и меня охватил леденящий ужас.

А что, если никто не придет?

Что, если все мои старания, вся помощь этих людей, все «инвестиции» графа — все это было напрасно? Что, если я просто безумная чудачка, которая построила красивый, но никому не нужный домик из песка, который вот-вот смоет первым же приливом равнодушия?

Дверь тихо скрипнула, и я вздрогнула. В кофейню заглянула Мия.

— Анна? — прошептала она. — Мы уже открыты?

За ней, переминаясь с ноги на ногу, стояли Лео и остальные мои маленькие помощники.

— Открыты, — улыбнулась я, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

— А никто не идет, — констатировал Лео, с тревогой глядя на пустую улицу.

— Придут, — сказала я увереннее, чем чувствовала себя на самом деле. — Просто… еще рано!

Я налила им по кружке теплого молока с медом и корицей — специальный напиток «Детская радость», которого не было в меню. Они уселись за столик у камина и притихли, тоже чего-то ожидая.

Время шло. Медленно, мучительно. Час. Два. За окном мелькали редкие фигуры, закутанные в плащи. Некоторые замедляли шаг, с любопытством поглядывая на нашу яркую вывеску и теплый свет в окне, но никто не решался войти.

Отчаяние начало затапливать меня. Я уже была готова разреветься прямо на свой красивый прилавок, когда колокольчик над дверью робко звякнул.

Я вскинула голову. На пороге, стряхивая с плаща капли дождя, стоял Эрих.

— Ну, хозяйка, принимай первого гостя, — прокряхтел он, с улыбкой оглядывая преобразившуюся лавку. — Светло-то как у тебя. И пахнет… пахнет так, что ноги сами сюда привели.

— Эрих! — я чуть не бросилась ему на шею. — Проходите, садитесь!

— Да я на минутку, — он подошел к прилавку. — Поглядеть зашел, да поздравить. Большое дело ты затеяла, девочка. Большое.

— Что для вас? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал профессионально. — Угощаю за свой счет.

— Ну, раз так… — он с интересом уставился на меню, которое я аккуратно вывела на грифельной доске. — «Латте 'Смелый шаг»«… Звучит интригующе. А что это за 'латте» такое?

— Это кофе с молоком, — объяснила я. — Он мягкий и… придает уверенности.

— Хм, — он почесал подбородок. — Уверенность старому Эриху не помешает. Особенно когда надо идти к жене и признаваться, что я снова просидел полдня в таверне. Давай-ка мне твой «Смелый шаг».

Я с трепетом принялась за работу. Я смолола кофе, взбила в горячем молоке пену, как училась в своей прошлой жизни, и влила эспрессо тонкой струйкой. И пока я это делала, я думала об Эрихе. О его доброте, о его усталых, но умелых руках. Я желала ему не просто смелости, а легкой, веселой отваги. Той, что помогает не бояться ворчания жены, а превратить его в шутку.

Я протянула ему чашку, украшенную щепоткой корицы.

— Ваш «Смелый шаг», сэр.

Он взял чашку, вдохнул аромат и сделал первый глоток. Его глаза округлились.

— Ох, черт… — выдохнул он. — Вот это… вот это напиток! Мягкий, как пух, а греет, как солнце. И правда… как-то на душе легче стало.

Он допил все до дна, поставил чашку на прилавок и подмигнул мне.

— Спасибо, дитя. Побегу, пока твоя магия не выветрилась.

Он ушел, а я осталась стоять, чувствуя, как по телу разливается тепло. Сработало.

Следующим был кузнец. Он зашел, смущаясь своих огромных размеров в моем маленьком помещении.

— Жена послала, — пробасил он, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Сказала, пахнет от вас на всю улицу. Велела принести ей… чего-нибудь.

— Пирог? — предложила я. — Яблочный. «Счастливые воспоминания».

— Звучит неплохо, — кивнул он. — Давайте.

Я завернула ему большой кусок еще теплого пирога, в который я вложила всю нежность и теплоту воспоминаний о бабушкиных пирогах, о летних днях, о чувстве дома.

— И себе возьмите, — я протянула ему второй кусок. — Угощаю.

Он пробормотал «спасибо» и ушел.

А потом снова наступила тишина. Долгая, звенящая. Дети допили свое молоко и тихонько играли у камина. Я начала вытирать и без того чистый прилавок, просто чтобы чем-то занять руки.

И тут дверь распахнулась так резко, что колокольчик испуганно зазвенел. В кофейню ворвался Клаус, ворчливый друг Эриха.

— Что ты с ним сделала? — прорычал он, ткнув в меня пальцем.

Я отступила на шаг.

— С кем?

— С Эрихом! Что ты ему дала выпить? Он прибежал в таверну, раскрасневшийся, как девчонка, и заявил, что идет домой мириться с женой! А потом… потом он запел! Прямо посреди улицы! Старую праздничную песню! Все решили, что он спятил!

Я не знала, смеяться мне или пугаться.

— Я… я просто дала ему кофе.

— Кофе? — он недоверчиво уставился на меня. — Чтобы от кофе старый ворчун запел на улице? Дай-ка мне попробовать это твое зелье!

Я налила и ему чашку латте. Он выпил ее залпом, обжигаясь. Покряхтел, вытер усы.

— Хм. И правда вкусно, — признал он нехотя. — Но я петь не собираюсь.

Он развернулся и вышел. Но я видела, как расправились его сгорбленные плечи.

После этого посетители пошли один за другим. Не толпа, нет. Просто ручеек любопытных. Зашла жена кузнеца, чтобы сказать, что пирог был невероятным. «Я как будто снова в детстве побывала», — сказала она со слезами на глазах. Заглянул молодой подмастерье пекаря, бледный и застенчивый. Я угостила его «Латте с корицей и отвагой». Он ушел, выпрямив спину. Пришла молодая швея, которая жаловалась, что у нее нет новых идей. Она съела «вишневое пирожное для вдохновения» и ушла, что-то бормоча себе под нос и делая наброски на клочке бумаги.

Они приходили хмурыми, усталыми, недоверчивыми. А уходили… другими. С искоркой в глазах. С легкой улыбкой на губах.

К вечеру я валилась с ног от усталости, но была абсолютно, безмерно счастлива. Мои пироги и печенье почти закончились. Кофе тоже был на исходе.

Когда за окном сгустились сумерки, колокольчик звякнул в последний раз. Я подняла усталые глаза и замерла.

На пороге стоял граф Аларик фон Штейн.

Он был без плаща, в своем обычном темном сюртуке. Он молча вошел, закрыл за собой дверь и оглядел пустой, но все еще пахнущий корицей и теплом зал. Дети уже давно разбежались по домам.

— Я думал, вы уже закрыты, — сказал он. Его голос в тишине кофейни звучал непривычно мягко.

— Почти, — ответила я, чувствуя, как краснеют щеки. — Для вас всегда открыто.

Он медленно подошел к прилавку. Его взгляд скользнул по пустым тарелкам, по меню на доске.

— Слышал, в городе сегодня переполох, — заметил он. — Говорят, Эрих-плотник пел на площади.

— Было дело, — хихикнула я.

— А кузнец Бьорн впервые за много лет подарил жене цветы. Какие-то полевые ромашки, которые нашел у дороги.

— Правда? — ахнула я. — Я не знала.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Так что вы им продаете, Анна? Кофе и пироги? Или что-то еще?

— Я продаю то, что обещала, — ответила я, выдержав его взгляд. — Маленькие лучики надежды.

Он молчал. А потом сделал то, чего я никак не ожидала. Он обошел прилавок, взял одну из табуреток, придвинул ее к камину и сел, протягивая руки к огню.

— Сделайте мне что-нибудь, — попросил он тихо. — На ваш вкус. Я сегодня очень устал.

Я заварила ему чай. «Безмятежный вечер». И пока он пил его, глядя попеременно то на огонь, то на меня, я тихо убирала посуду за прилавком, думая о своём.

Моя «Уютная Тыква» начала свою жизнь. Слухи о ней, как круги по воде, уже расходились по этому серому городу. И это было только начало!

Вот только граф… почему он на меня так смотрит?..