Глава 63. Илья

— Эрике и было, наверно, лет десять тогда. Худющая, растрёпанная, вечно что-то затевающая, дерзкая. Зубная боль, а не девчонка, — усмехнулся Алый. — Тогда я и представить себе не мог, что ещё пройдёт лет пять, она вырастет и вдруг станет моим наваждением. Тогда я приехал с девушкой, весь при костюмчике, на новом Лексусе — батя подарил. А она с пацанами, — ну ты знаешь, она же вечно была предводительницей этой разбойничьей ватаги, — в общем, залезли они за яблоками в чей-то сад. А хозяин для острастки возьми да и выстрели вслед дротиком, — он растянул сухие потрескавшиеся губы в улыбку. — Она бежала позади всех. И это тоже было так на неё похоже — сначала помочь выбраться всем остальным, а потом уже спасаться самой. И вдруг споткнулась, упала, растянулась во весь рост прямо у моих ног. Пацаны кричат: «В Макса попали! Макса убили!» А потом, когда увидели, что дротик у неё из задницы торчит, давай ржать. Я ей хотел помочь, но она встала сама, дротик этот зло выдернула. И вижу, как ей больно, и обидно, и стыдно одновременно. Но она зубы стиснула, но так и не заплакала. Только потом, когда её уже никто не видел, дома поревела, конечно. Я ей ватку, смоченную спиртом, принёс — прижечь. Вот тогда «звёздочку» от дротика и увидел. Она прошипела: «Скажешь кому-нибудь — убью!» и дверь у меня перед носом захлопнула. Ну чистый Гаврош, — засмеялся он.

— И что потом её отец сделал с этим соседом? — невольно улыбнулся Илья. Видит бог, он не хотел узнать её «страшную тайну» так. И даже не знал: расстроило это его или обрадовало. Он понял одно: это личное. Только между ней и Алым. Поэтому она так берегла эти воспоминания. Поэтому не пускала в них Илью. Хоть и были они детскими, но, видимо, для неё очень важными.

— Она не сказала. А то отец бы ему этот дротик между глаз всадил.

— А ты?

— Я культурно поговорил. У меня в сейфе это ветеринарное ружьё до сих пор валяется. Он же, сука, думал если шприц без лекарства и сверху колпачком закрыт, то просто больно стукнет. А игла рифлёный колпачок пробила и так всей звёздочкой в мышцу и вошла.

Алый снова закашлялся, мучительно скривился от боли, закрыл глаза.

Илья видел, как мелко его трясёт. Как, словно перепуганная, бьётся жилка на шее. Плохой знак. Губы посинели. Глаза почернели и словно ввалились.

— А знаешь, почему я вспомнил об этом шраме? Потому что всё думал: сколько шрамов осталось в её душе из-за меня. А она всё равно простила. Беспокоилась, переживала за меня. Хоть никогда и не любила.

— Любила, Алый. Она всегда тебя любила. И где-то там в глубине души всегда знала об этом. Не только как друга, как часть своей семьи, но и как человека, который ей дороже тех ошибок, что он совершил. Ошибок, что мы все совершаем, жестоких, порой непоправимых. Потому и простила, что ты всегда был ей нужен и нужен таким, как ты есть. Спасибо, — вздохнул Илья, — за твою одержимость. За то, что ты её не оставил. Искал и находил. Помогал и поддерживал. Заботился о ней, о Нине, о детях. Без тебя она бы не справилась. Без тебя она бы не дождалась… меня.

Алый кивнул, приоткрыл глаза, больные, тусклые, потерявшие блеск и тяжело вздохнул.

— Не думал, что это скажу, но лучше бы это был ты. Лучше бы все эти годы рядом с ней был ты, — прошептал он и снова закрыл глаза. — Береги её!

— До последнего вздоха, — кивнул Илья.

Он встал, услышав наверху топот ног и голоса.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍