Глава 1.

Самые страшные слова – это те, что так и не сказаны

Ненавижу понедельники, но этот начался особенно скверно. За окном серый московский расцвет, прогноз обещает ливень почти на весь день, а кофе, который поставила на плиту вариться, как назло убежал, украсив грязной лужей стеклокерамическую поверхность.

В стекле кухонного шкафа отражается не лицо уверенного психотерапевта, к которому записываются за три недели, а уставшая женщина с потускневшими глазами.

Тридцать восемь лет, брюнетка, карие глаза, слишком честные для клинициста. Длинные волосы, сейчас собранные в небрежный хвост, давно просятся в салон.

Но сегодня важная встреча – первый сеанс с новым пациентом, выжившим после клинической смерти. Муж попросил принять его без очереди. Это он достал Беркутов с того света.

Кирилл, как обычно, ушёл в шесть утра. Сначала поцеловал в висок, затем откинул одеяло и проворно исчез из спальни. Он всегда так делал – исчезал.

Наливаю кофе в чашку и слышу, как вибрирует на подоконнике телефон.

Сообщение от мужа: «Не забудь – сегодня вечером собрание собственников, выборы нового председателя».

Он совершенно не надеется на мою память, себя же считается едва ли не гением. Память у него и правда отличная: на номера телефонов, адреса, лица…

В клинике прохладно. Новые стены, новые коридоры, но воздух всё тот же – с привкусом антисептика и усталых мыслей.

Пациент уже ждёт около кабинета. Мужчина лет сорока пяти, высокий, с темно-русыми волосами с проседью и тяжелым, но пронзительным взглядом. Встаёт, когда подхожу к кабинету.

– Проходите, – приглашаю войти.

– Здравствуйте, Милена Юрьевна. Мирон Андреевич Беркутов, – представляется он, вытянувшись в струну.

«Похоже, бывший военный», – мелькает мысль.

Мужчина садится в кресло и сразу утопает на непривычно мягком сиденье. Выпросила себе в кабинет у главврача этот предмет мебели, а теперь жалею. Сидеть в нём неудобно, пациенты не расслабляются, а напрягаются, не смея пересесть. Но Беркутов не из таких: Он быстро встаёт, берёт у стены обычный стул и присаживается к моему столу.

– Расскажите, что с вами случилось, – открываю электронную карту, бегло просматриваю, а затем сканирую Беркутова взглядом.

– Попал в аварию, сотрясение, перелом нескольких рёбер. Я был мертв несколько минут, – спокойно отвечает.

Киваю. Это мне уже известно из карты и из рассказа мужа, он работает в клинике реаниматологом. У Беркутова была остановка сердца, его «качал» Кирилл.

Гурьев спас не одного человека, но этот случай особый. Муж пришёл утром после ночной смены молчаливый, с каким-то чужим лицом.

– Я... – Беркутов колеблется. – Я видел вас.

– Простите? – не понимаю, о чём он говорит.

– Там. На той стороне. Вы стояли в свете. Смотрели на меня. И... вы плакали.

Сажусь ровно, скрещиваю руки на груди, отгораживаясь от больного.

Похоже, во время клинической смерти в головном мозге произошли органические изменения. Необходимо дополнительное обследование и консультация невролога, а может и психиатра.

– Мы не могли раньше встречаться? – настороженно спрашивает, не сводя с меня внимательных глаз. В голосе звучит что-то слишком знакомое. Мне кажется, что я этого человека когда-то знала, но забыла…

Но это чушь. Абсурд. Галлюцинации.

По спине пробегает холодок, и я гоню от себя навязчивое дежавю.

– Нет, Мирон Андреевич. Мы с вами не знакомы.

Он смотрит на меня слишком долго. И в этом взгляде сквозит что-то такое, от чего у меня под кожей начинает пульсировать страх.

Задаю Беркутову стандартные вопросы. Мы долго беседуем и я не нахожу никаких признаков психического расстройства. Пациент для меня становится загадкой. Потому что снова ловлю себя на ощущении: я словно знаю этого человека. Мы встречались, но разве что в прошлой жизни…

Когда сеанс заканчивается, остаюсь в кабинете одна. В груди щемящее чувство какой-то неясной тревоги. И воспоминание: в то утро от Кирилла пахло чужим женским парфюмом.

Смотрю в окно. Там начинается ливень.

А сердце упрямо молчит.

Оно скрывает от меня правду…

Такую, что может меня убить…