Глава 5.

Люди, прошедшие через смерть,

часто становятся самыми живыми.

В кабинет холодно и слишком тихо. Даже звук шагов по ламинату отдаётся гулко, будто клиника тоже чувствует мою пустоту внутри.

Стою у окна, вглядываясь в хмурое небо, и мысленно твержу себе: «Не думай. Не чувствуй. Просто живи». Но тело предаёт. В пальцах дрожь, в горле ком, внутри дыра величиной с Бермудский треугольник. В неё рухнули все мои чувства, надежды, воспоминания. Даже кофе в термокружке горький, как сожаление.

– Извините, – голос медсестры выводит из оцепенения. – Ваш пациент пришёл. Беркутов.

Резко поворачиваюсь. В груди странное предчувствие. Он снова здесь. Почему?

Дверь открывается, и в кабинет входит мужчина, которого невозможно не заметить.-. Широкие плечи, свободная, мощная осанка. Волосы цвета мокрого асфальта прошиты сединой, коротко подстрижены, но всё равно чуть вьются у висков. Лицо – резкое, волевое. Взгляд тёмный, цепкий, как у хищника. Только в уголках глаз – усталость, глубокая, прожитая.

– Здравствуйте, Милена Юрьевна, – он снова называет меня по имени и отчеству, и в этом звучит странная, недозволенная близость.

– Вы записаны? – пытаюсь стоить из себя строгого врача.

Он слегка усмехается:

– Нет. Просто шёл мимо. Захотел узнать, как вы.

Сажусь за стол, прикрывая дрожь в пальцах бумагами.

– Это не совсем правильно, – отчитываю пациента сухо. – Я не веду приём вне расписания.

– Я пришёл к вам ни как к врачу. Как к человеку, которому может быть нужна моя помощь.

Беркутов подходит ближе. Не навязчиво приближается, но ощущение было, будто воздух между становится вязким.

– Вы выглядите… – он запинается, подбирая слово. – Расстроенной.

Вскидываю взгляд. Хочется сказать что-то едкое, отстранённое, но язык не подчиняется, потому что это правда. Он откуда-то знает, ЧТО у меня произошло…

Специалист во мне возмущённо восстанавливает нарушенную границу:

– Простите, это не ваше дело.

– Я видел вас на той стороне, – шепчет он. – Помните?

Ну, давайте, расскажите мне ещё раз, что я хожу по грани между жизнью и смертью.

– Это был бред. Игры разума.

– А это – уже нет. У вас ведь в жизни что-то происходит? – Смотрит, не отводя глаз. – Я просто хочу знать, вы держитесь?

Во мне вдруг что-то дёргается. От его слов, от его взгляда. От присутствия.

Он не касается меня, но кожа почему-то «помнит» его руки. Что за ерунда…

Откуда эта связь между нами? Ну, допустим, он «видел» меня во время клинической смерти. А теперь он словно знает, что я вчера сломалась.

Точнее, меня сломали…

Но признаться не могу. Профессионализм не позволяет скатиться в «магическое мышление» – признак начинающегося невроза. Поэтому чётко произношу:

– Мирон Андреевич, вам нужен психиатр, а не я.

Надеюсь, мужчина обидится и уйдёт. Беркутов же, напротив, тихо спрашивает:

– А вам сейчас никто не нужен?

И в этом вопросе что-то слишком опасное. Слишком человеческое.

Не отвечаю. Не хочу и не могу. Только смотрю, как он отступает к двери.

– Если когда-нибудь захотите просто поговорить, – задерживается на пороге, – я умею слушать. В отличие от вашего мужа.

И выходит. А я остаюсь сидеть в тишине, ощущая, как громко начинает в груди биться сердце. Словно морзянкой отстукивать приказ: «Беги! Вставай и беги за ним! Ты должна его задержать!»