Глава 23

Оливия увидела себя со стороны: дикий взгляд, босая, белый топ замаран томатным соусом. Пар из кастрюли превратил волосы в спутанный клубок. Она точно была не в себе, просто сумасшедшая, коли устроила таким манером ему засаду, что обернулось ужасной ошибкой.

Тад яснее ясного выразил свои намерения, прямо заявил, что не желает ее видеть, но она наплевала на его недвусмысленное послание: заявлялась к его друзьям, в офис агента и — да простит ее Бог — стучалась во входную дверь его родителей. Теперь, когда он стоял перед ней с каменным лицом, крепко сжимая кулаки, Оливия слишком поздно поняла, что стала не лучше той сталкерши, которая когда-то его преследовала.

Оливия в ужасе зажала рот рукой, бросилась прочь по коридору на кухню и выскочила из задней части дома.

Загорелись охранные огни. Она посмотрела на ключи, которые по дороге схватила со стойки. Ключи были не те. Это оказался ключ от припаркованного черного «Кадиллака Эскалада» Клинта. Оливия бросилась к машине и вылетела с подъездной дорожки.

* * *

Тад явно довел ее до ручки. Он не собирался избегать Оливию вечно, а лишь на время, достаточное для того, чтобы набраться сил, прежде чем ему придется выслушивать очередные ее извинения, — чтобы хватило времени состроить непроницаемое лицо и убедить ее, что это ничего не значило для него. Достаточное время взять себя в руки настолько, чтобы суметь сказать, что ей не нужно чувствовать себя виноватой из-за того, что бросила его. Теперь же он понял, что совершил жуткую ошибку.

Это убитое выражение ее лица... Не похожее на чувство вины. Выглядело как…

Тад помчался за ней к задней части дома. Одна из дверей была открыта. Охранные огни освещали бассейн и клумбы весенних цветов. Он прошелся по извилистым тропинкам вокруг садового фонтана, мимо бассейна, пробрался сквозь кусты, звал ее, но ничего не слышал в ответ.

Потом поспешил к передней части дома. Ее машина все еще была на месте. Он не уйдет, пока не найдет Оливию.

Лишь полчаса спустя Клинт заметил, что его кадиллак пропал, и Тад понял, что Оливия сбежала.

* * *

Сидя в машине с выключенными фарами, Оливия ждала в потемках на соседней улице, пока не увидела, как Тад уезжает. Она прижалась щекой к окну. Капли дождя, усеявшие лобовое стекло, казались слезами богов. Единственный способ компенсировать страдания, которые она причинила Таду, — это никогда больше не связываться с ним.

* * *

Тад подъехал к квартире Оливии, припарковался на улице возле гаража и выскочил из машины под дождь. Оранжевый шлагбаум был опущен, но Тад мог разглядеть, что внутри гаража. Черный «Кадиллак Эскалада» Гаррета отсутствовал. Оливия не приехала домой.

Ветер трепал ему волосы. Дождь хлестал в лицо. Он крупно облажался. Что-то сильно пошло не так. Тад увидел это по ее лицу. Он направился в «Старбакс» через дорогу, чтобы устроить там пост наблюдения.

* * *

За раздвижными дверями, ведущими на балкон ее квартиры, грохотал гром. Оливия сидела за пианино и перебирала клавиши. Одежда все еще была влажной от дождя: она промокла, когда вернула машину Клинта и пробралась в дом, чтобы забрать свои ключи. К счастью, самого Клинта Оливия не видела: не могла вынести встречи с этим парнем, на которого навлекла свое безумие.

По правилам вежливости для жильцов играть на пианино было уже поздно, но она все равно играла. Что-то нежное, Прелюдия до мажор Баха. Но музыка не приносила успокоения.

Какая ирония. К Оливии вернулся голос, и теперь, когда Тад ушел из ее жизни, между ней и ее амбициями больше не стояло никаких запутанных личных связей. Она попыталась проглотить комок в горле. Ничто не стояло препятствием на ее пути к величию, кроме трудолюбия и самоотверженности.

По щеке скатилась слеза. Полчаса назад консьерж позвонил сообщить, что в вестибюле ждет Тад Оуэнс. Она не собиралась его впускать. Ей нужно, чтобы он понял, что свободен от нее. Больше никаких смс-ок. Больше никаких визитов к друзьям и родственникам. Оливия благородно даст ему знать, что он свободен от ее притязаний.

Невольно наружу рвались рыдания. Она крепко сжала губы, чтобы подавить их. Если сейчас начнет плакать, то, что уж там, никогда не остановится.

Банкетка у пианино дрогнула от раската грома, а затем раздался стук в балконную дверь. Оливия обернулась и ахнула.

На балконе ее квартиры на двадцать втором этаже при вспышке молнии обрисовался силуэт мужчины. Высокий. Стройный. Ладони прижаты к стеклу.

Оливия бросилась к балконной двери и принялась бороться с защелкой. Когда та наконец поддалась, на Оливию обрушился поток дождевой воды и ворвался запах озона.

— Что ты творишь?

Ужас заставил ее протиснуться мимо него к перилам балкона. Она посмотрела вниз, ожидая увидеть что — лестницу? Лестницы не поднимались так высоко, а между ее балконом и балконом ближайшего соседа тянулся промежуток в пятнадцать футов. Улица лежала далеко внизу. Как же он…?

Оливия посмотрела вверх сквозь струи дождя. Седовласая старушка, которую она однажды видела в лифте, высунулась из окна верхнего этажа, не обращая внимания на дождь, и весело помахала рукой. Тад втащил Оливию внутрь и закрыл раздвижную дверь.

Все стихло.

Они уставились друг на друга. Его мокрые темные волосы идеально лежали на голове. С кончика носа капала вода, а рубашка прилипла к груди. Ее ужас перед риском, на который он пошел, тем, что могло с ним случиться, затмевал все остальное.

— Нет! — прохрипела Оливия. — Ты же не спрыгнул сюда из окна моей соседки сверху?

— Она милая женщина. Я встретил ее в вестибюле. — Адамово яблоко подпрыгнуло, когда Тад сглотнул. — Ей восемьдесят четыре года, она вдова и сама меня пригласила.

Тад здесь, в ее квартире. Оливия не могла поверить своим глазам.

— Она позволила тебе выпрыгнуть из окна? Ты же мог разбиться!

— Она дала мне шнур от штор. — В его голосе звучали одновременно нервозные и извиняющиеся ноты. — Так что часть пути я спускался по веревке.

— Женщина восьмидесяти четырех лет впустила в свою квартиру незнакомого ей мужчину и помогла ему выбраться из окна своей спальни? Ты это хочешь сказать?

— Может, я приврал ей, что это сюрприз на твой день рождения, — признался Тад. — И в ее защиту надо сказать, она решила, что я ее почивший брат.

— О, Боже. — Оливия вдруг заметила красную струйку, стекающую по его руке. — У тебя рука в крови!

— Всего лишь царапина.

Она потерла костяшками пальцев глазницы.

— Тебе не за чем было это проделывать. Ты свободен. Больше никаких текстовых сообщений, телефонных звонков или визитов в дом твоих родителей. Больше не нужно устанавливать сроки, а затем нарушать их. Мне жаль! Не знаю, о чем я думала. — Оливия не могла остановиться. — Ладно, я знаю, о чем думала. Я подумала, что если наконец смогу поговорить с тобой начистоту, может, у нас настанет большое примирение. В конце концов, ты бы понял, что любишь меня так же, как я люблю тебя. Мы упали бы в объятия друг друга, и все наладилось, и занавес опустился, и наступило бы «долго и счастливо». — Она заломила руки. — Но реальность… ef6151. она другая. Ты более спонтанный человек, чем я. Моя жизнь слишком необъятна и сложна, чтобы такой человек, как ты, мог с ней смириться. Именно это ты пытался мне внушить, но вместо того, чтобы слушать тебя, я к тебе приставала. А сейчас я в последний раз извинюсь, проглочу унижение, пообещаю больше никогда тебя не беспокоить и отпущу на все четыре стороны.

Тад с жалостью смотрел на нее. Жалости она не могла вынести. Оливия крепко зажмурилась и направилась к двери.

— Я все понимаю. Что ж, я так и поступлю. Ты заботишься обо мне, но не любишь меня, и особенно не любишь мои драмы и мою карьеру. Сама мысль о том, что тебя станут считать приложением ко мне, была бы унизительна для нас обоих.

— Что, это все? — сказал Тад позади нее. — Ты вот так вот просто линяешь?

Оливия потянулась к дверной ручке. Она не будет плакать. Не. Будет. Плакать.

— Что мне еще делать? — прошептала она. — Продолжать мучить нас обоих?

Его рука легла на ее руку поверх ручки двери.

— Амнерис боролась за то, чего хотела.

— И в итоге убила любимого!

— Это для тебя лишь опера. — Лицо его смягчилось, он пытливо стал всматриваться в нее до боли нежным взглядом. — В ту ночь, когда я вытаскивал тебя из реки, в ту ночь, когда я думал, что ты утонула... Это был худший момент в моей жизни. Потребовалось, чтобы ты чуть не погибла, чтобы я смог понять, насколько ты важна для меня. Насколько ты важнее, чем победа в игре или выход в стартовом составе. Как сильно я тебя люблю.

— Ты любишь меня?

Ее собственные слова звучали глухо, будто доносились из дальних уголков концертного зала.

— Как я мог не полюбить тебя? — Тад всмотрелся в ее лицо, как будто не мог им насытиться. — Ты для меня все. Ты такая умная, красивая, веселая, одаренная. И сексуальная. Боже, какая ты сексуальная. Когда я не смог найти тебя в воде, я хотел умереть сам. — Оливия так старалась не плакать, а теперь у него на глазах выступили слезы. — Я люблю тебя, Лив. Я люблю тебя большими способами, чем могу счесть.

Оливия всегда знала, что у него чувствительное сердце, как бы Тад ни старался это скрыть. Она подняла руку и нежно провела большим пальцем по его скуле, поймав слезу, ничего не говоря, лишь слушая.

Он глядел в ее лицо, впитывая каждую черточку.

— Мне нужно знать, что я всегда буду у тебя на первом месте. И ты должна знать, что я никогда не заставлю тебя выбирать между мной и твоей карьерой.

Кого-то другого эти слова могли бы смутить, но она все поняла, и от прилива любви у нее закружилась голова.

Тад взял ее руку и нежно поцеловал пульсирующую жилку на внутренней стороне ее запястья.

— Никаких больше сроков, Лив, ладно?

— Больше никаких сроков, — эхом прошептала она. — Навсегда.

Они поцеловались. Поцелуй, который она запомнит навечно. Глубокий, сладкий и с привкусом тоски. Все, что может пожелать женщина. На мечтах о таких поцелуях строились судьбы. Поцелуй, который становился клятвой на всю жизнь.

Сладость этого поцелуя сменила свой тембр, он обрел жар и ярость. Они потащили друг друга в спальню, стаскивая одежду и одеяла, отчаянно пытаясь запечатлеть сказанные ими слова своими телами.

Они яростно сошлись вместе — два спортсмена, чемпионы в своих собственных ипостасях, их тела двигались в едином ритме, парили вместе, достигая идеального крещендо, идеального рывка. Совершенного единения души и тела.

* * *

Позже, когда, насытившись, они лежали в объятиях друг друга, Тад провел губами по ее волосам.

— У нас впереди несколько лет сплошных забот.

Оливия коснулась пальцами восхитительных кубиков его живота.

— Да.

— Ты уже подписала контракты на следующие два года, а у меня осталось еще два года по собственному контракту. — Он погладил изгиб ее бедра. — Я знаю, что буду делать потом. Никогда не думал, что скажу это, но не могу уже дождаться. Тем не менее, нельзя почивать на лаврах. Следующие несколько лет будут для нас важными. Они станут нашим тренировочным лагерем.

Это было идеальное сравнение.

— Время, когда мы проработаем тылы и снабжение. Узнаем, как соединить наши жизни, — уточнила она.

— У нас будут случаться ошибки. — Тад взял ее за руку и поцеловал в мочку уха. — Это будет метод проб и ошибок.

— Предстоит еще тот беспорядок. — Оливия одарила его улыбкой сквозь слезы, которых не стеснялась, потому что это были слезы счастья. — Нам понадобится много откровенно общаться.

— Уж что-что, а в этом мы были хороши, исключая последние несколько дней. — Он приподнялся на локте, глядя на нее сверху вниз. — К счастью, мы оба приучены к дисциплине. Мы знаем, как ставить цели и работать над их достижением.

— Да, — согласилась Оливия, уткнувшись носом ему в плечо.

— У тебя свободны среда и четверг между выступлениями на следующей неделе. Четверг тебе подходит?

Она потерялась, любуясь темной аркой его бровей.

— Четверг?

— Или в среду, если хочешь. Чтобы мы поженились.

Его слова, наконец, дошли до нее, и Оливия подскочила на кровати, прижимая простыню к груди.

— Ты хочешь пожениться на следующей неделе?

Тад вырвал простыню из ее рук.

— Разве я не это сказал?

— Нет, это не то, что ты сказал! Мы только что говорили о том, что нам понадобится следующие два года, чтобы во всем разобраться.

— Верно. — Он поцеловал верхнюю часть ее груди. — После того, как мы поженимся, нам обязательно нужно во всем разобраться.

Оливия схватила простыню, начиная их первый спор после секса.

— Мы не какие-то безрассудные люди! Мы не бросаемся просто так во что-то такое грандиозное. Жизнь у нас распланирована. Мы не торопимся. Прежде ведем подготовку.

Тад засмеялся и притянул ее обратно к себе.

— Лив, дорогая, мы уже готовы. Мы точно знаем, в какую неразбериху ввязываемся, и мы также знаем, — с нашим-то отношением к труду и огромным эго, — что нам придется заставить это работать, потому что ни один из нас не может смириться с поражением.

Что правда, то правда, но….

Он погладил ее висок.

— Ты увертливая, дорогая, и я больше не собираюсь рисковать потерять тебя. Мне нужно обязательство. Настоящее обязательство. Пока я есть в твоей жизни, хочу достаточно гарантий, чтобы знать, что ты не сойдешь снова с ума и не скажешь мне, дескать, решила, что не можешь петь Фигаро или кого-то еще, кого тебе так нравится петь.

Фигаро был мужчиной, но Оливия поняла, что хотел объяснить Тад. Она взъерошила ему волосы.

— Я никогда не поступлю так с тобой. Я обещаю.

— Хорошо. Тогда на следующей неделе.

* * *

И на следующей неделе все свершилось. В четверг вечером, когда в Муни не было запланировано выступлений, они вдвоем стояли на сцене, а вокруг них сидели друзья и родственники. Невеста была безумно красива в длинном платье в египетском стиле, которое представляло собой обновленную копию костюма Аиды. Жених выглядел великолепно в идеально скроенном смокинге с квадратиком карманного платка, выкроенном из любимой шали фламенко его возлюбленной. эфбязя

Из Кентукки приехали родители Тада. Шафером выступал Куп. Клинт вел невесту по импровизированному проходу под пение Рэйчел, и ни жених, ни невеста — хоть оба привыкли работать под давлением — не смогли произнести свои клятвы, пару раз не запнувшись.

Это была красивая церемония. Цветы, гости, музыка. Когда Тад и Оливия обменялись поцелуем, скрепившим их союз, Купер Грэм наклонился к соседу, и прошептал:

— Один брак. Две примы. Прекрасное начало.

Клинт Гарретт не мог не согласиться.