Глава 13

Глава 13

Марьяна

Когда я была маленькой, бабушка частенько рассказывала мне о рае. Больше всего я любила истории о поющих ангелах. Мне так сильно хотелось их услышать, что я провела множество ночей, вслушиваясь в тишину уснувшего дома. Но, как не странно, я слышу их только сейчас. Спустя множество лет. Сидя на барной стойке в квартире Балашова и целуясь с ним, как безумная.

— Девочка моя, маленькая… — шепчет Демид, вливаясь в набирающее обороты звучание, которое, поднимаясь все выше и выше, замирает где-то под потолком на самой высокой ноте и вновь устремляется вниз.

— Демид…

Кусаю его губы, царапаю ногтями шею, спускаюсь ладонями вниз, по мощной спине, литым напряженным мышцам… Бесстыже сжимаю в руках шикарную крепкую задницу. И Демид рычит, разбавляя ангельское пение нетерпеливыми хищными нотками. Погружается языком в мой рот, прикусывает нижнюю губу, тут же зализывает место укуса и спускается вниз по шее. К моей груди. Я замираю, будто под гипнозом. Я почти не дышу. Мне так хочется, чтобы он сделал это, что… я закатываю глаза и поджимаю пальцы, когда он, наконец, прямо через одежду обхватывает губами мой вытянувшийся напряженный сосок и начинает с силой его посасывать. В такие моменты мой страх трансформируется. Меняет свою ипостась. Я больше не боюсь Демида. Но боюсь себя. Ту ненасытную голодную кошку, которую он во мне пробуждает. Хнычу, переношу вес тела на локти и запрокидываю голову. И в тот же момент Демид обхватывает мою беззащитную шею и что-то довольно бормочет, обжигая мои груди жаром своего дыхания. Я плавлюсь в его руках. Температура подскакивает. Моя горячая кровь лавой бежит по венам. А музыка в ушах становится громче…

Нет… Никакие это не ангелы. Это он! Он один… Тот, кто заставляет петь мое тело. Это он играет на нем симфонию страсти. Его одержимости мною. Моей одержимости им.

Демид ведет вверх по голой ноге, и я невольно сжимаю бедра. Они перепачканы влагой, и мне не хочется, чтобы он это понял. Но я опомнилась слишком поздно… Он уже там. И тиски моих ног лишь сильней прижимают его ладонь к моей изнывающей плоти. Я медленно расслабляюсь и разрешаю пальцам Демида сдвинуть в сторону мокрые насквозь трусики. Позволяю погладить меня и проникнуть внутрь… Медленно, тягуче, не спеша. Меняю положение, выпрямляюсь, обхватываю руками его шею и сжимаю зубы на выступающей трапеции. Демид шипит, надавливает большим пальцем на клитор и дергает пряжку ремня. Этот звук так сильно выбивается из стройной мелодии, звучащей у меня в ушах, что я вздрагиваю.

— Нет… Нет, погоди. Что ты делаешь?

Толкаю его в грудь двумя руками и отшатываюсь в сторону, насколько это вообще возможно в таком положении. Получается не слишком. Я не могу совладать с паникой. Балашов трясет головой и отступает в сторону. Мы замираем, глядя друг другу в глаза. И это… мучительно, да. Для нас обоих.

— Я не обижу тебя… — наконец шепчет он и взволнованно лижет губы. Уверена, на них все еще мой вкус. Отворачиваюсь. Осторожно слезаю с барной стойки. Мои ноги ощутимо дрожат. Первое время мне вообще кажется, что еще немного, и я упаду. А прожигающий, будто больной, взгляд Демида… он не добавляет мне стойкости, понимаете? Я чувствую себя такой запутавшейся…

— Прости. Пожалуйста, прости… — шепчу, сама не зная, за что я прошу прощения. Нет сил смотреть на него. Такого разбитого и побежденного. Он — лучший боец на этой планете. Самый сильный, самый тренированный, самый неуязвимый. Но прямо сейчас я отправила его в нокаут.

Пять баллов, Авдеева. Ты этого добивалась?

Кусаю губы и замечаю какое-то движение у двери.

— А кто тут у нас проснулся? — шагаю к зевающей дочке и, подхватив её на руки, отвожу от лица всклоченные во сне волосы.

— Папина плынцесса!

— Ах, вот как? — спрашиваю, старательно игнорируя невеселый смех Балашова. — И что же? Папина принцесса готова ехать к бабушке?

— А у нее есть конфеты?

— Думаю, для тебя найдется. Ну, что? Пойдем одеваться?

Оборачиваюсь и бросаю на Демида еще один виноватый взгляд.

— Я вас отвезу, — говорит он, играя желваками на скулах. В этот момент мне жаль нас обоих. Так чертовски жаль…

Полинка вырывается из моих рук и куда-то убегает. А я словно и не спешу. Останавливаюсь в пороге, нерешительно переминаюсь с ноги на ногу и, наконец, замечаю:

— Знаешь, если у тебя есть какие-то планы, мы можем доехать и на такси.

— Планы? Например, найти женщину посговорчивее? Ты же об этом опять толкуешь?

Вижу, как он начинает заводиться. Как черная ярость заливает радужку его синих глаз, растекаясь, будто чернила, случайно пролитые на бумагу. Он злится на меня и, наверное, имеет право. Но с другой стороны, разве это я виновата в том, что меня пугает мысль о полноценной близости с ним? Разве это я в этом, черт возьми, виновата?!

— Я стараюсь войти в твое положение.

— Избавь. Каждый раз, как ты пытаешься это сделать, случается какое-нибудь дерьмо.

— Ты о той актрисульке? Или модели Виктория Сикретс? — выпаливаю на эмоциях и тут же морщусь с досадой. Поверить не могу, что это сказала. Просто не могу в это поверить…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я — мужик, Марьян. Мне нужна женщина. А ты тогда сказала, что мне ни черта не светит, и, к слову, была очень убедительной.

Отворачиваюсь. Да. Это мои слова. После того, как мы едва не переспали два года назад, я действительно такое ляпнула. Потому что испугалась. Струсила. Потому что чуть было не поверила, что он меня действительно любит. И почти влюбилась сама. В того, кого даже простить не имела права.

— Папа-папа! Помоги мне надеть колготки!

Полинка влетает в кухню, волоча за собой колготки, и с разбегу запрыгивает на Демида. Вот так каждый раз. Когда мы оба рядом — она всегда выбирает его. Надеть колготки, почитать сказку или просто забраться на руки. Полинка — папина дочка на сто процентов. И, наверное, по-другому просто не может быть. Да, это я была беременна, но жизнь… жизнь Полинке дал Балашов.

— Пойду, тоже оденусь, — бормочу я и выхожу из кухни. У меня такой раздрай на душе, что просто нет сил. Мысленно отгораживаюсь от всего происходящего и быстро одеваюсь. Когда я возвращаюсь в комнату, Демид плетет Полинке косички. А она, как обычно, нетерпеливо вертит головой из стороны в сторону, мешая этому процессу. Мое сердце пропускает удар, я выхожу в коридор и опускаюсь на стул. Эти идеалистические картинки не дают мне покоя. Я то и дело примеряю их на себя. И это… это заманчиво, господи. Это так невозможно заманчиво…

Через пару минут из комнаты выбегает Полина, а следом за ней — Балашов. Мы выходим из квартиры и спускаемся в подземный паркинг. К счастью, Демид переехал. И ничто здесь, кроме роскоши, не напоминает мне о той его старой квартире, порог которой я вряд ли бы могла когда-нибудь переступить снова.

— Какие у тебя планы на завтра? — спрашивает Демид, когда мы выезжаем на улицу. Вообще-то я собиралась поехать на выставку хризантем с Димкой. Но теперь чувствую, что это не очень хорошая идея. Я не могу впутывать кого-то еще в то, что происходит между нами с Демидом. Это будет нечестно, как ни крути. Новиков совершенно однозначно заслуживает большего. Зачем ему женщина, которая не может разобраться в себе? Или та, что позволяет другому залезть к себе в трусики?

— Не знаю. Может быть, сходим куда-то с Настей.

Демид перехватывает руль чуть выше и осторожно входит в довольно крутой поворот на выезде со двора. Вижу, что ему не слишком понравился мой ответ, и даже, кажется, понимаю, что стало тому причиной. Но уточнять не хочу. Мне надоела их конфронтация с Настей. Она — моя лучшая подруга, которая любит меня и постоянно выручает. И с Полинкой может посидеть, и вытащить куда-нибудь в люди, когда меня накрывает депрессия, но, самое главное, выслушать. Ведь мне больше не с кем делиться своими переживаниями. И советоваться не с кем. О ситуации с Балашовым знает только она одна.

Вместо этого спрашиваю:

— А ты?

— Что я?

— Чем планируешь заняться?

Мне правда интересно. Для меня Демид и бокс — понятия неразделимые. Как и для многих в нашей стране.

— Говорят, из меня может выйти неплохой тренер.

— Думаю, те, кто это говорят, знают, о чем толкуют.

— Серьезно? — Демид отвлекается от дороги и бросает на меня внимательный взгляд. Неловко ерзаю и пожимаю плечами:

— Почему нет? Ты очень терпелив с Полинкой… и вообще.

— За это мне нужно поблагодарить тебя.

— Меня? — удивленно приподнимаю брови.

— Угу. Терпению меня научила ты.

— Никогда бы не подумала, — бормочу я и отворачиваюсь к окну.

— Вообще-то, я уже купил помещение в центре. Хочу сделать из него спортзал, в котором могли бы тренироваться дети из неблагополучных семей. Ну, знаешь, чтобы им было куда пойти и выпустить пар.

— Ты будешь их тренировать?

— Почему нет? У меня есть на примете пара талантливых парней. Думаю, из них может выйти толк.

Сглатываю и снова кошусь на Балашова.

— Знаешь… Это похвально. Думаю, Полинка будет тобой гордиться, когда поймет, что ты затеял.

Демид морщится. Ведет пятерней по коротко стриженой голове, и на секунду мне кажется, что он смущен. Мое сердце подпрыгивает. В просторном салоне Хаммера становится удивительно тесно. Я так остро ощущаю его присутствие рядом, что у меня начинает кружиться голова. И чувства… неправильные, опасные, чувства восхищения им, затягивают меня, будто в омут. Желание коснуться, провести пальцами по почти сошедшим ссадинам на лице такое сильное, что у меня начинают легонько подрагивают пальцы. И это желание только усугубляется, когда мы рядом. Наверное, именно поэтому я так сильно боюсь оставаться с Балашовым наедине. Все намного проще, когда он находился за тысячи километров.

— Ну, вот и приехали.

Киваю. Отстегиваю ремень и выбираюсь из машины. Демид помогает выйти Полинке. Выпрямляется во весь свой рост и выжидающе на меня смотрит. Знаю, чего он ждет, но так и не приглашаю его войти. Забираю из его рук сумку, другой рукой сжимаю дочкину ручку и уверенно шагаю к дому. У самой калитки она вырывается и бежит к отцу, чтобы еще раз его обнять.

— Приехали? — выходит нам навстречу мама. — А Демид где?

— Поехал домой.

— Опять поссорились? — вздыхает мама и принимается раздевать Полинку.

— Мам, — выдыхаю я, — не ссорились мы, просто… Что ему здесь делать? Он… мой бывший. И все.

— Бывший? Да он любит тебя, глупая. А ты сама себе не позволяешь быть счастливой.

Хмыкаю. Прячу обувь в шкаф и, подхватив сумку, бреду в свою спальню. Я уже говорила, что этот дом для моей матери купил Балашов? Не знаю, как ему это удалось, как он вообще узнал, что мама мечтает жить за городом, но перед самым рождением Полинки он оформил этот домик на мою мать и убедил её переехать. Нет, конечно, она бы в жизни не приняла такой щедрый подарок, но Демид это выставил так, будто он просто выкупил ее часть в нашей квартире, хотя, конечно, никак официально эта сделка не была закреплена. И родительская квартира отошла бы нам с Полинкой в любом случае.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Ужинать будете? — спрашивает мать, когда я, разложив вещи, возвращаюсь обратно в кухню. — У меня тут Сергей похозяйничал. Попробуй, какие расстегаи!

— Я, наверное, вам помешала?

На самом деле мне на это плевать. Воронову нечего делать рядом с моей матерью. И я обязательно что-нибудь придумаю, чтобы уберечь её от этого человека.

— Помешала? Да нет, что ты… Я так рада, что вы с Полинкой приехали. Скучаю по вас ужасно…

Мама берет чайник, наливает в него воду из кулера и по-старинке ставит на газ.

— Мы же только виделись.

— Ну и что? — смеется мама, ставит передо мной тарелку румяных пирогов и, как в детстве, треплет по волосам. — Все равно скучаю. Но лучше вы бы ко мне просто так приехали.

— Да уж. Скорее бы эта шумиха утихла.

Мы пьем чай с расстегаями и непринужденно болтаем. Если и есть что-то хорошее в поднявшейся вокруг Полинки шумихе, так это то, что мы очутились здесь… Кошусь в окно на возвышающийся чуть в стороне особняк Балашова и невольно начинаю думать о том, что мы вполне могли бы обосноваться здесь навсегда. Глупые мечты! Злюсь на себя и задергиваю на окне шторку.