Глава 40. Мы

Я не помню, как добралась до кровати. Ноги принесли меня сами, на автомате, пока сознание всё ещё было там, внизу, под фонарём, в объятиях Макса. Я легла на самый край, ближе к стене, свернувшись в клубок и натянув одеяло до подбородка. Спиной я чувствовала каждое его движение — вернее, отсутствие движений. Андрей лёг через минуту, на свою половину, и между нами образовалась пустота.

Десять сантиметров. Всего десять жалких сантиметров разделяли наши тела. Я чувствовала тепло, исходящее от него, слышала его дыхание — такое тихое, такое сдержанное, будто он боялся потревожить эту хрупкую, болезненную тишину.

Но душевно между нами была пропасть. Целая Вселенная, заполненная тем, что случилось сегодня ночью. Тем, что я сделала. Тем, что он видел.

Я лежала, уставившись в стену, и пыталась понять, сплю я или нет. Реальность смешалась с кошмаром, кошмар — с явью. В голове крутились обрывки: его руки на моей талии, запах табака и мяты, молчаливый силуэт в окне, погасший свет.

Я не знала, спали ли мы этой ночью. Время словно остановилось, растянулось в бесконечную, вязкую ленту, в которой не было ни сна, ни бодрствования — только это ледяное, парализующее осознание того, что всё изменилось.

А потом в окно робко постучали первые лучи солнца.

Я не сразу поняла, что это — свет. После такой долгой, тяжёлой ночи, после дождя, который барабанил по стёклам, казалось, целую вечность, вдруг наступил рассвет. Солнце пробивалось сквозь мокрые стёкла, раскрашивая комнату в тёплые, золотистые тона. Тени от листвы плясали на стенах, на полу, на наших неподвижных телах.

Я смотрела на этот свет и думала: может, и в жизни так бывает? После самой чёрной ночи, после самого страшного ливня вдруг наступает утро. Солнечное. Тёплое. Дающее надежду.

Может, и у нас есть надежда?

Я медленно, очень медленно, боясь спугнуть этот момент, повернула голову.

Андрей лежал на спине, уставившись в потолок невидящим взглядом. Его глаза были открыты. Широко распахнуты в пустоту. Он смотрел и не видел — ни солнца, ни теней, ни меня. Только ту внутреннюю картину, которую я нарисовала там, внизу.

Я смотрела на его профиль — острые скулы, тёмные круги под глазами, искусанные за ночь губы — и чувствовала, как сердце разрывается на части.

— Не спишь? — мой голос прозвучал хрипло, надломленно, как скрип старой двери.

Он медленно, будто через силу, повернул голову. Наши глаза встретились. В его взгляде не было злости. Только усталость. Бесконечная, вселенская усталость человека, которому не дали проспать кошмар до конца.

— Я теперь вообще не уверен, что смогу когда-нибудь спать, — сказал он и попытался улыбнуться.

Это была не улыбка — тень улыбки, кислая гримаса, которая должна была обозначить, что он пытается шутить, но сил на настоящую шутку уже не осталось. Она вышла кривой, жалкой, но в ней было столько боли, что у меня перехватило дыхание.

— Я люблю твою улыбку, — вырвалось у меня вдруг, прежде чем я успела подумать. — Как давно я её не видела. Настоящую.

Он моргнул, удивлённый этим неожиданным признанием. В его глазах что-то дрогнуло — может, надежда, может, просто отражение солнечного зайчика.

— Хочешь поговорить о вчерашнем? — спросил он. Голос звучал ровно, слишком ровно, будто он репетировал этот вопрос всю ночь.

— А ты? — я боялась услышать ответ.

— Хочу, — выдохнул он. И в этом слове было столько мужества, что я едва сдержала слёзы.

Я села на кровати, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Андрей приподнялся тоже, опершись спиной о спинку кровати. Мы сидели рядом, как два чужих человека в переполненном вагоне, случайно оказавшихся на одном сиденье.

— Прости меня, — сказала я. Слова вылетали с трудом, каждое приходилось вытаскивать из себя клещами.

— За что? — тихо спросил он.

— За эти объятия. За встречу с Максом. За то, что не разбудила тебя. За то, что... — я запнулась, подбирая слова. — Мне просто нужно было его увидеть. Я не могла объяснить почему. Но мне нужно было.

Андрей молчал. Смотрел куда-то в сторону, на стену, где плясали солнечные зайчики.

— Ты всё ещё любишь его? — спросил он, и голос его дрогнул на последнем слове.

Этот вопрос повис между нами, тяжёлый, как свинцовая гиря. Я чувствовала, как он давит на грудь, на плечи, на душу. Я могла бы соврать. Могла бы сказать «нет», обнять его, и, возможно, мы бы сделали вид, что ничего не случилось. Но я устала врать. Устала прятаться. Устала бежать.

— Макс — часть меня, — выдохнула я. — И мы оба это знаем. Ты тоже это знаешь, Андрей. Ты всегда это знал.

Он закрыл глаза. Я видела, как дрогнули его ресницы.

— Он — часть меня. И он часть тебя. Потому что вы — братья. Потому что ваша боль — это и моя боль тоже. Я не могу этого исправить. Как оказалось, я пыталась это забыть. Я даже забыла. Но память вернулась. И теперь... — я судорожно вздохнула. — Он всегда будет частью меня. Частью нас. А я всегда буду частью него. И та самая часть меня всегда будет его любить.

Я замолчала, собираясь с мыслями. Андрей не открывал глаз. Его лицо было непроницаемым.

— Но это другое, — сказала я твёрдо. — Ты понимаешь? Это — другое. Не меньше. Не больше. Просто другое. Я надеюсь, что ты понимаешь.

Он открыл глаза и посмотрел на меня. Долго, изучающе, будто видел впервые.

— Я понимаю, — тихо сказал он. И в его голосе не было горечи. Только принятие. Та самая взрослая мудрость, за которую я полюбила его когда-то.

Мы сидели молча. Солнце поднималось всё выше, заливая комнату золотом. Где-то за окном запели птицы — удивительно, после такой ночи.

— И что же нам теперь делать? — спросил Андрей, и в его голосе прозвучала та самая детская беспомощность, которая делала его таким уязвимым.

Я посмотрела на него. На этого человека, который несколько лет был моим домом. Моей защитой. Моей любовью.

— Жить дальше, — ответила я. Просто. Честно. Как отрезала.

Он кивнул, будто именно этого ответа и ждал.

— Но... — я замялась. Слова застревали в горле, царапались, не хотели выходить наружу. — Я надеюсь, что ты поймёшь меня, если я скажу... свадьбу надо пока отложить.

Тишина. Та самая, которая хуже крика.

— Я не говорю «отменить», — добавила я быстро. — Я говорю — отложить. Мне нужно немного времени. Чтобы во всём этом разобраться. В себе. В нас. В нём. Пожалуйста, постарайся понять.

Андрей смотрел на свои руки, лежащие поверх одеяла. Долго смотрел, будто видел их впервые.

— Я понимаю, — наконец сказал он. Голос звучал глухо, но ровно. — Ну что ж, значит, испытания с выбором торта и салфеток на время прекратятся.

Он поднял глаза и попытался усмехнуться. Та же кислая, кривая усмешка, от которой у меня сжималось сердце.

— Везде есть какие-то плюсы, — добавил он и тут же осекся, словно испугался, что зашёл слишком далеко. — Я шучу, Саш. Это просто нервы.

Я улыбнулась. Честно, искренне улыбнулась впервые за эту бесконечную ночь.

— Я рада, что ты наконец снова можешь шутить, — сказала я. — Даже такие дурацкие шутки.

— Я люблю тебя, Сань, — сказал он вдруг, и в его голосе не было шутки. Только правда. Голая, неприкрытая, беззащитная правда. — Больше всего на свете. И, если честно, больше всего на свете я хочу сбежать отсюда и вернуться домой. Просто взять и сбежать. Снова.

«Снова». Это слово повисло в воздухе. Мы оба знали, что он имел в виду. Снова сбежать от правды. Снова спрятаться в нашем уютном мире, где нет Макса, нет прошлого, нет боли.

Я посмотрела на него. На этого сильного, мужественного человека, который сейчас сидел передо мной такой беззащитный, такой настоящий.

— Я знаю, — тихо сказала я. — Я тоже это чувствую. Каждой клеточкой хочется убежать, закрыть глаза, сделать вид, что ничего не было. Но мы не можем бежать вечно, Андрей.

— Почему? — спросил он, и в этом вопросе была такая детская, такая трогательная надежда, что у меня защипало в глазах.

— Потому что рано или поздно закончатся силы, — ответила я. — Потому что правда всегда нас догонит. Потому что если мы убежим сейчас — мы потеряем себя. А я не хочу тебя терять. Не хочу терять нас.

Он молчал, вбирая в себя мои слова. Солнце поднималось всё выше, золотя его волосы, его плечи, его руки.

— Значит, остаёмся? — спросил он.

— Значит, остаёмся, — кивнула я. — И разбираемся. Со всем. С правдой. С прошлым. С Максом. С нами. Вместе.

Я протянула руку и коснулась его пальцев. Он вздрогнул, но не отстранился. Мои пальцы легли поверх его, и в этом жесте было больше, чем в любых словах.

Мы сидели так, глядя, как солнце заливает комнату, как тени от листвы танцуют на стенах, как новый день вступает в свои права.

Впереди было много боли. Много разговоров. Много слёз.

Но мы были вместе.

И это было главное.