Глава 5. Я

Металл кулона был ледяным и тяжёлым в моей ладони, будто выточенным не из серебра, а из сгустка ночного кошмара. Я сжала его так, что зазубренный край ключа впился в кожу, оставляя болезненный отпечаток. Это была не просто вещица.

Это был осколок.

Осколок правды, выпавший из разбитого зеркала моего прошлого. Я судорожно, с животной поспешностью запихнула его обратно в тайник, вжала панель на место, разгладила обои ладонью, словно прятала не украшение, а улику с места преступления. Теперь у меня был этот маленький, холодный кусочек пазла. И я должна была беречь его как зеницу ока, как последний шанс на спасение от безумия, которое медленно, но верно оплетало мою жизнь.

Глубоко вдохнув, я попыталась натянуть на лицо маску спокойствия. Разгладила морщинки на лбу, расслабила сведённые челюсти. Моё отражение в потускневшем зеркале шкафа выглядело бледным, но более-менее уравновешенным.

Пора.

Пора спуститься вниз и посмотреть в глаза не только маме, но и всем призракам, что, казалось, наполнили этот дом плотнее воздуха.

Уже на первой ступеньке лестницы ноги стали ватными. А на третьей случилось ЭТО.

Мир резко качнулся, пол ушёл из-под ног, и я судорожно вцепилась в резные деревянные перила, чтобы не рухнуть вниз головой. В ушах зазвенела тонкая, пронзительная нота. Я зажмурилась, пытаясь подавить волну тошноты. И тогда…

…тогда я не просто вспомнила. Я вернулась.

Лестница была той же, но светлее, пахнущей свежей краской и пирогом с яблоками. Я в любимых носках с единорогами, кралась вниз, прижавшись к стене, словно мышка. Внизу, на кухне, за закрытой дверью, гулко и сердито гудели голоса родителей.

Спор.

Редкий, пугающий своей интенсивностью спор. Я прилипла к щели, затаив дыхание.

— …она опять была с этим Максимом! — голос матери, обычно такой мягкий, сейчас звенел, как надтреснутый хрусталь, от сдержанного раздражения. — Их видели у старой плотины! Они целовались !

— Ну и что с того, Тань? — ответил отец, его баритон звучал устало, пытаясь сгладить углы. — Ей девятнадцать . Первая влюблённость. Это нормально.

— Нормально? — мама фыркнула, и в этом звуке было что-то ледяное. — Да как ты не понимаешь? Он ей не пара! Совсем! Он из той…

— Из какой той ? — отец оборвал её, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Мы с тобой тоже были из разных «тех», если помнишь. Мои родители тоже считали, что я погублю свою жизнь, связавшись с девчонкой из соседнего посёлка. Вспомни наши тайные свидания в старом сарае. Разве мы были неправы?

Наступила пауза. Я слышала, как мама нервно вздыхает.

— Это другое, Серёж, — её голос снова стал тише, но не мягче. — Совсем другое. Тогда… тогда была просто любовь. А сейчас… я чувствую что-то не то. Он мне не нравится. Он её… он её погубит. Я это чувствую !

Последние слова она выкрикнула слишком громко, и тут же осеклась, будто испугавшись собственной пророческой ноты. Следующая фраза прозвучала уже шёпотом, густым, ядовитым, от которого у меня, даже сейчас, в воспоминании, похолодела спина:

— Ты хоть знаешь, кто его семья? Что его отец… — шёпот стал совсем неразборчивым, сливаясь с шипением чайника на плите.

И тут что-то во мне, в той юной , подслушивающей девочке, не выдержало. Чувство жгучей несправедливости, ярости за него, за моего Максима, которого так нелепо, так слепо не принимали, переполнило чашу. Я не помнила, как оттолкнулась от стены. Помнила только грохот собственных ног, нарочито тяжёлых и громких, по деревянным ступеням. Я ворвалась в кухню, красная от гнева, сжав кулаки.

— Я! Я знаю, кто он! — мой голос, ещё не сломленный, звенел по всей квартире. — И что с того? Он самый лучший, самый добрый человек! А вы… вы сплетничаете за спиной!

Мама ахнула, отпрянув к плите. Её лицо, секунду назад искажённое гневом, стало восковым от ужаса и вины.

— Саша, доченька… — она протянула ко мне руки, но я отшатнулась. — Я ничего плохого не имела в виду… Я просто волнуюсь…

— Может, тогда будешь говорить мне в лицо? — я задыхалась, слёзы горели в глазах, но я не давала им вырваться. — А не шептаться, как… как змеи! Как вы можете его так? Как вы можете не видеть какой он?

Отец молча смотрел на нас, его лицо было каменной маской, за которой бушевала своя буря.

— Саша, прости, — прошептала мама, и в её глазах стояли настоящие слёзы. Но тогда, в девятнадцать , я не хотела их видеть. Я видела только предательство.

— Не надо! — выкрикнула я, и это было похоже на вой раненого зверя. Я развернулась и выбежала из кухни, вверх по лестнице, в свою комнату, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла во всём доме.

Осознание вернулось ко мне резко, как удар. Я стояла, всё так же вцепившись в перила, на той же лестнице, но много лет спустя. Головокружение отступило, оставив после себя странную, вывернутую наизнанку пустоту. Но эмоции… Те яростные, обжигающие чувства подросткового бунта — они остались. Они пылали во мне, свежие и острые, будто ссора произошла вчера.

«Как мама может скрывать от меня что-то?» — этот вопрос теперь звучал по-новому, обретая зловещую плоть. Она не просто скрывала. Она боялась. Боялась Максима. Боялась его семьи. До истерики. До пророчеств о «гибели». И это было не обычное материнское предубеждение. Это был страх, уходящий корнями в нечто тёмное и реальное. Она что-то знала.

Воспоминание было не просто флешбеком. Это был ключ. Возможно, второй по важности после того холодного металла в стене.

Я выпрямила спину. Дыхание выровнялось, но внутри всё застыло в ледяной, непреклонной решимости. Больше не будет побегов. Больше не будет игр в послушную дочку. Я медленно, с новой, твёрдой тяжестью в каждом шаге, спустилась по лестнице. Моя походка была уже не робкой, а уверенной, почти вызывающей. Призраки были вызваны. Теперь пришло время потребовать у них ответы.