Глава вторая

Я уже решил для себя, что в самом деле всё ещё нахожусь в реанимации и вижу странный реалистичный сон, потому на всякий случай ничему не удивлялся.

К тому же мне повезло, поскольку обе посетительницы одновременно шагнули ко мне и взволнованно заговорили.

— Сынок! — заплакала та, что помоложе и чуть стройнее.

А ещё у неё волосы немного светлее и короче, чем у второй.

— Валерик! — а вот голос оказался чуть выше у «тёти», более пышной и с бо́льшим количеством веснушек, которыми были усыпаны даже полные руки, видневшиеся из рукавов белого халата.

В следущий момент меня начали обнимать сразу с двух сторон, а я, помимо непривычного для меня смущения, почувствовал божественный запах выпечки из чьей-то сумки. Желудок моментально скрутило голодным спазмом, и даже в глазах потемнело.

— Как ты? Всё хорошо?

— Голова не болит? Дышишь как? Не кашляешь?

Концентрация переживаний за меня, искренней заботы и любви была настолько сильной, что я на время забыл о голоде и о невероятном аромате. А ещё в этот момент моя теория о сне разлетелась в пух и прах, и мне стало страшно.

Ведь если здесь сейчас я, то настоящий Валерий Александрович Полетаев, их «Валера» и «Валерик»… он…

И тут я понял, что никогда, никому и ни при каких обстоятельствах не смогу сказать правду (и не потому, что мне не поверят, сочтут сумасшедшим). Тем более, этим двум женщинам, взирающим на меня с обожанием, невыносимым облегчением и надеждой. Я останусь их Валерой так долго, как мне позволит судьба. К тому же, другого выхода у меня всё равно нет, как и возможности что-либо изменить в лучшую сторону. А в худшую сам не хочу менять. Это слишком жестоко.

— Сегодня уже всё хорошо… родные мои, — хрипло выдавил я и увидел, как «тётя» смахнула слёзы. — Только голос пока не восстановился. И… я не очень хорошо помню, как всё произошло, так что не пугайтесь, это… норма. Доктор сказала, что мозг не пострадал, потому все функции полностью восстановятся, но не сразу… со временем.

— Вот и ладно, вот и хорошо, — зачастила «мама», кивая и прижимая тёплые ладони к моим щекам.

Лёха смущённо покашлял и тактично удалился из палаты, подмигнув мне от двери.

— Совсем мы тебя заговорили! — воскликнула «тётя» и начала открывать объёмную сумку из коричневой плащовки. — Мы тут принесли тебе… Вот, сначала это, потом остальное.

И перед моим взором появился источник того самого аппетитного аромата: приличных размеров эмалированная миска, накрытая белоснежной марлей.

— Пирожки твои любимые. С зелёным луком и яйцом, а ещё с картошкой и рыбными консервами, — сообщила «мама».

— Спасибо!

Я так и сидел с миской в руках. Вот и узнал, какие пирожки люблю, оказывается. Просто раньше для меня никто и никогда их не пёк; я покупал казённые, в пекарнях и сетевых супермаркетах. Мама умела готовить только самые простые блюда, а сам я вообще не имею склонности к кулинарии.

— Поставь на тумбочку, ешь, пока тёплые, — распорядилась «тётя». — Жаль, не получится поесть как ты любишь, с растопленным сливочным маслом и солью. Ну ничего, потом, когда вернёшься домой, всё наверстаешь!

С растопленным маслом и солью? Обалдеть!

Я убрал марлю, взял небольшой румяный пирог и откусил. Внутри него оказалось пюре с консервами и луком, но это было настолько вкусно, что мне стоило огромных усилий не зарычать от восторга.

Память вернулась, когда в моей топке исчезли четыре пирога.

— Вы тоже ешьте! Что я в одного-то?

— Мы дома поели, — махнула рукой «мама», с нежностью глядя на то, как я жру.

А я именно жрал, не мог остановиться.

— С соседом поделись, если самому много будет, — посоветовала «тётя».

— Угу, — неопределённо кивнул я, зажёвывая очередной пирог.

У меня были большие сомнения в том, что мне «самому много будет», но озвучивать это я не стал.

— Вот тут кефир и молоко, завтра ещё принесём, — «мама» выставила на тумбочку две стеклянные бутылки.

Одна бутылка была с крышкой из зелёной фольги, а вторая — из серебристой.

— Ещё завтра принесём бульон, отварную курочку и чайный гриб, как раз готов будет.

Чайный гриб? То есть, он реально существует? Это не прикол из инета? Кажется, я уже начал ждать завтрашний день.

— Вот тут одежда, два полотенца чистых, мыло в мыльнице, зубная паста и щётка. И бритва твоя.

Я уставился на плоскую коробочку с надписью «Агидель». В смысле? Валера брился электрической бритвой? У меня никогда не было ничего подобного, всегда только станок и триммер. Что ж, придётся осваивать нечто новое… Точнее, хорошо забытое старое.

— Спасибо, — я постарался улыбнуться как можно более тепло и искренне, а моя рука как-то сама собой потянулась к бутылке с молоком.

— Как в городе обстановка? — осторожно поинтересовался, когда молока осталось наполовину.

— Низ весь затопило, — вздохнула «мама». — Все сюда перебрались, на гору, в верхнюю часть города.

— А у нас как?

— Нормально, — кивнула «тётя». — Сюда-то не поднимется уж.

— А почему так получилось? Не предотвратили наводнение почему? — спросил я, чтобы поддержать разговор и избежать опасных для меня тем.

— Строили дамбы и укрепляли ещё потом, ты ведь знаешь, но всё прорвало, — охотно пояснила «тётя». — Хорошо хоть без жертв!

— Зима-то ведь какая была! — подхватила «мама».

— Да-а-а, зима-то, конечно… — промямлил я, абсолютно не представляя, какой же была зима.

— В новый год, помнишь, минус сорок девять было? — «мама», к счастью, не почувствовала моего замешательства. — Земля промёрзла. А потом, весной, резко потеплело, и всё…

Повисла пауза, но я, хоть и был увлечён поеданием очередного пирога, заметил, как мои гостьи нерешительно переглянулись.

— Я к Ане в парикмахерскую ходила, — видимо, всё же решилась «мама». — Рассказала, что с тобой случилось. Да и в газете писали о твоём поступке, в «Искре». Ты же подрабатываешь у них.

Так. Час от часу не легче! Оказывается, я подрабатываю в газете, да ещё и стал героем какой-то публикации! Но даже не это самое удивительное, а присутствие в моей нынешней жизни некоей Ани из парикмахерской.

— И что Аня? — неопределённо поинтересовался я.

— Да ну её! — «тётя» схватила меня за руку. — Не нужна тебе эта вертихвостка! Было бы, из-за кого переживать! Хлебнёт ещё! Где она найдёт другого такого, как ты? Непьющего, некурящего? Порядочного? И человека ты спас! Тем более, ребёнка!

Ага. Значит, Аня не оценила Валеру, ясно. И он переживал. Интересно, что за Аня? Стоит ли она тех переживаний? Сомнительно. Я в принципе никогда не переживал ни из-за одной женщины, кроме мамы. А тут ещё, говорят, «вертихвостка» какая-то…

Вдруг я замер, не додумав мысль. Понял вдруг, что нахожусь в больнице уже несколько дней и… совсем не хочу курить. А раньше полторы пачки в сутки были моей реальностью!

Что же получается? Зависимость была физиологической, а не психологической? И теперь, оказавшись в чужом организме, я избавился от неё? Ну и ну!

Совершение мной открытия в прямом эфире было прервано появлением ещё одного действующего лица. В дверях возник… нет, не полицейский. Это был милиционер, как раз такой, каких мне доводилось видеть в старых фильмах.

— Добрый день, — хорошо поставленным, но совсем молодым голосом отрапортовал визитёр. — Старший лейтенант Коньков. Мне сказали, что я уже могу побеседовать с вами, Валерий Александрович!

— А можно мы тоже поприсутствуем? — спросила более бойкая «тётя». — Я тётя Валерия, Полетаева Алевтина Феоктистовна. А это его мама, Полетаева Наталья Феоктистовна.

— Можно, конечно, — кивнул старший лейтенант, снял фуражку, прошёл в палату и сел на стул неподалёку от кровати. — Вот, Валерий Александрович, возвращаю ваш фотоаппарат.

Он снял с плеча тонкий коричневый ремень, к которому был прикреплён довольно объёмный футляр.

— Спасибо, — откашлявшись, я взял футляр и почувствовал вдруг, что делал это тысячи раз.

Я знаю, что нужно делать с предметом, который оказался в моих руках. Я профессиональный фотограф? А ещё я теперь знаю, как зовут моих маму и тётю. Я мысленно отказался от кавычек. Интересно, а отец у Валерия есть?

Мозг быстро обрабатывал полученную информацию. Алевтина Феоктистовна и Наталья Феоктистовна — явно родные сёстры. Помимо большого внешнего сходства, у них фамилия одна, общая, значит, девичья, данная при рождении. То есть, с большой долей вероятности они обе не замужем, во всяком случае, официально. А ведь Алевтине Феоктистовне наверняка уже за пятьдесят, да и Наталья Феоктистовна ненамного моложе.

Ту же фамилию носил Валерий, а теперь, судя по всему, ношу я. Из этого следует, что отца у меня нет. Во всяком случае, в пределах видимости. Скорее всего, отца в полном смысле этого слова никогда и не было. Выходит, Валерия вырастили мама и тётя?

Женское воспитание, как и у меня. Но ни я, ни он не представляли собой такое распространённое явление, как «сыночка-корзиночка». Я не знал Валерия, но уверен, что слабак и мямля точно не смог бы совершить то, что совершил Полетаев. Даже несмотря на страдания по какой-то мутной и подозрительной Ане, он был настоящим мужчиной.

Коньков встал, положил фуражку на подоконник, вернулся и, вновь устроившись на старом деревянном стуле, открыл замок на тёмно-коричневой дерматиновой папке.

— Вот, Валерий Александрович, — откашлявшись, с некоторой торжественностью в голосе заговорил он, — благодарность за ваш геройский поступок.

Он протянул мне тонкую картонную папку, и мама опять начала плакать.

— Всё, что могу в пределах своих полномочий, — продолжил Коньков. — Я ваш участковый. Но в данный момент оформляются документы для награждения вас за спасение утопающего, это точно.

— Да что вы, не надо! — пробормотал я, чувствуя, как моё лицо краснеет.

Неужели мне стыдно и неловко? Мне, человеку, который в принципе не имеет в обиходе таких понятий, как стыд и неловкость!

— Это не я решил, Валерий Александрович! — покрутил круглой головой Коньков.

Он был светловолосым, со светлыми ресницами и бровями и весёлыми голубыми глазами. А по возрасту — мой ровесник, точно не старше. Возможно, даже моложе.

— А как к вам можно обращаться? — поинтересовалась у посетителя дотошная тётя.

— Можно «товарищ старший лейтенант», — пожал плечами Коньков, — а можно Леонид Петрович. У меня простое имя, а вот у вас очень интересное и необычное.

Я с усмешкой посмотрел на участкового: несмотря на молодость и напускную важность, комплименты дамам делать умеет, пусть и не самые изысканные.

— Спасибо, — лицо тёти слегка порозовело от удовольствия. — Да, нашего с Наташей отца так необычно звали: Феоктист. И человеком он был необычным. Родился в прошлом веке, прошёл Японскую и Первую мировую, был одним из первых в городе революционеров, а потом организовал коммуну для беспризорных детей. Женился поздно, в пятьдесят четыре года, да и маме на момент их свадьбы было тридцать шесть. Очень поздно для замужества по тем временам. Ой, простите, заговорила я вас. Вот, Леонид Петрович, угощайтесь!

Тётушка всё же нашла применение моим пирогам! Ну да ладно уж… А вот о том, что рассказ о родственниках закончился, я очень сожалел, — хотелось узнать побольше об истории моей нынешней семьи.

— Спасибо вам, не откажусь, — скромно ответил Коньков и взял пирожок. — А вы, Валерий Александрович, пока расскажите, пожалуйста, обо всём, что помните о происшествии.

Я в общих чертах воспроизвёл то, что мне удалось почерпнуть из разговоров окружающих. К счастью, мой весьма скудный рассказ ни у кого не вызвал подозрений.

Вскоре старший лейтенант откланялся, а следом за ним начали собираться и мама с тётей.

* * *

На следующий день мне и вправду принесли бульон в небольшой кастрюльке, обёрнутой полосатым махровым полотенцем, отварную курицу, завёрнутую в фольгу, потрясающего вкуса хлеб и какую-то мутноватую жидкость в стеклянной бутылке. Бутылка была литровая; судя по потёртой этикетке, из-под вермута.

Сначала я с сомнением и недоверием отнёсся к настойке чайного гриба, но когда распробовал его терпкий кисло-сладкий вкус, остановиться уже не мог, и к вечеру всё выпил.

Никакой из самых популярных напитков моего времени и рядом не стоял. Лавандовый раф на альтернативном молоке, тыквенный латте и чай матча нервно курили в сторонке.

…Мама и тётя приходили ежедневно, и постепенно я начал владеть хотя бы базовой информацией о жизни Валерия и его немногочисленной семьи. Например, узнал о том, что мама работает бухгалтером в городском отделе народного образования. Тётя тоже связана с педагогикой, но не опосредованно, как мама, а напрямую: работает воспитателем в яслях. Также в процессе разговоров выяснилось, что мы и вправду живём втроём. Других близких родственников у нас нет, а с дальними практически не общаемся, поскольку они очень уж дальние и по крови, и территориально.

Когда меня выписали, вода почти полностью ушла из затопленных микрорайонов города. Оказалось, что живу я теперь в Алексеевске (который, как выяснилось, мало изменился за прошедшие до моего прежнего времени сорок пять лет), в микрорайоне, именуемом «Стадион».

Стандартная пятиэтажка из белого кирпича, четвёртый этаж. В квартире, состоящей из трёх небольших комнат, идеальный порядок.

Оставшись один в «своей» комнате, я первым делом начал рассматривать фотографии, висящие на стенах. Природа, городские пейзажи, портреты. Всё в чёрно-белом исполнении. И очень даже неплохо. Даже я, будучи полным дилетантом, понимал, что Валерий Александрович был хорошим фотографом, настоящим. Он явно уделял внимание и свету, и композиции, и выразительным средствам.

С одного из портретов на меня смотрела молодая незнакомка. У девушки были светлые волосы длиной чуть ниже плеч и карие глаза, обрамлённые довольно длинными ярко накрашенными ресницами. Небольшой, немного курносый нос, капризный кукольный рот, нежные щёки.

— Это и есть Аня? — скорее констатировал, чем спросил я сам у себя и начал снимать портрет со стены.

Нужно будет осторожно выведать, в каком именно салоне трудится Аня, чтобы встретиться и порвать с ней. Именно так, чтобы Валерий поставил точку в отношениях. Можно было бы, конечно, позабавиться, но я почему-то был уверен, что у Валерия и Анны дела настолько далеко не зашли.

Поскольку я до сих пор находился на больничном листе, много времени посвящал изучению городка, посещал редко (по сравнению с моим временем) встречающиеся магазины и ещё более редко встречающиеся кафе и столовые. Деньги у меня были, в «моей» комнате в одном из шкафов обнаружилось небольшое потёртое портмоне. К тому же, надо было привыкать к новым реалиям и учиться ориентироваться.

То, что портмоне явно принадлежало Валере, подтверждал следующий факт: за прозрачную плотную плёнку была вставлена маленькая фотография всё той же блондинки. Я достал фотографию и закинул в выдвижной ящик письменного стола.

А ещё через пару дней я стоял у синей двери с большой вывеской, гласившей, что за дверью находится парикмахерская «Силуэт».