Часть 4

Изумил меня не столько фонтан, сколько цветная светящаяся вода, вылетающая пружинками и кольцами. Точно сказать, какая технология для этого используется не могу, но выглядит обалденно, особенно в ночном сумраке, который освещается только этим фонтаном и какими-то голубыми шариками на тропинках. Все еще оторопевшая от всего, что происходит, я оказалась поставленной в конце шеренги из девушек, наряженных как доярка, с небольшой разницей в цветах передников и чепчиков. И что это за смотр сельской самодеятельности? Я решила, что меня приняли за свою в какой-то массовой акции и, чуть наклонившись к доярке справа от меня, спросила шёпотом: – Слушайте, это вообще что за флешмоб? Ну, мне хоть понимать, чтобы подыгрывать правильно. Доярка покосилась озадаченно, брови сдвинулись, она почесала шею и пробормотала: – Чего? – Ну что мне делать? – пояснила я, от нервов окончательно потеряв ориентиры. Самое время развернуться и бежать куда глаза глядят. До доярки, наконец, дошло, что я имею в виду – лицо просияло, морщины между бровей разгладились, а губы растянулись в счастливой улыбке. – А… Так это, делать, что и все. Стоять смирно, глаза в землю. Покладистость проявлять. – Какой странный флешмоб, – пробормотала я, – Может я все же… «Пойду», хотела продолжить я, но не успела, потому что где-то за кустами послышался грохот и ржание. Девушки, как одна, моментально уткнулись взглядами в гравий под ногами, а буквально через несколько секунд из-за зарослей вылетела натуральная карета. Черная, огромная, с какой-то мудреной лепниной и золотым напылением. Запряжена двумя конями чернее самой ночи, гривы вьются, хвосты длинные. От изумления, мне даже показалось, что в их глазах что-то мерцает. На козлах маленький человек в длинном темно-зеленом сюртуке и такого же цвета треуголке. Несмотря на свой рост, он ловко вздернул поводья и зычно выкрикнул: – Тпру-у-у!.. Кони моментально затормозили, вздыбились недовольно, но с места сдвинуться даже не попытались. Профессионально однако. Окончательно ошарашенная, я наблюдала, как карета качнулась, когда возница спрыгнул с козел и прошуршал к дверце. Затем отворил и почтительно склонился. Пару секунд я пялилась в темноту прохода, а доярка справа дернула меня за руку с шёпотом: – Сдурела, батрачка? Не зыркай прямиком! Я, ее естественно не слушала. Во-первых, если затащили на флешмоб, то имею право хотя бы знать, что флешмобим и кто участник, а во-вторых – я родилась в свободной стране, куда хочу, туда и смотрю. Спустя вечность сгорания от любопытства и необъяснимой тревоги я увидела, как из темноты кареты показалась голова в шляпе, из-под которой до самых плеч падают седые волосы. Когда человек вышел и распрямился с видом непоколебимого превосходства, оказалось голова эта принадлежит мужчине лет семидесяти, суховатому, с острыми чертами лица и холодными серыми глазами. Одет в какой-то вроде плащ, а вроде накидку. Разумеется, черную. – Добро пожаловать, – проговорил возница, еще больше склоняясь. Мужчина на него даже не взглянул, за то по нашей шеренге скользнул таким оценивающим взглядом, что мне стало неприятно. – Это кто такой? – спросила я у доярки. – Спонсор банкета? Доярка, почему-то бледная и дрожащая, с шумом сглотнула и прошептала: – Ты… ненормальная. Замолкни и гляди в пол. В пол я смотреть не собиралась, потому что все это стало казаться перебором. Если тут феодальный строй или крепостное право – пожалуйста. Но я в их компанию не просилась. – Нет, ну серьезно, – не отступала я. – Что за мужик? – Храни нас великая луна… – только пробормотала доярка и сгорбилась еще больше. Я фыркнула – некоторые в своей гонке за почтительностью явно переигрывают. Седой, тем временем, повернулся куда-то к лесу, лицо сделалось еще более отрешенным и возвышенным, что в сочетании с длинным и острым носом делает его похожим на повидавшего виды орла. Пока он созерцал ночь, или делал вид, что созерцает, из кареты вышел второй мужчина. Молодой брюнет с волосами чуть ниже ушей и заправленными за них. На вид около тридцати, тридцати пяти лет, в камзоле, естественно черном, с серебряными пуговицами и нашивками, в темных штанах и сапогах. Тоже с высокомерием во взгляде голубых глаз, но в силу возраста оно не такое едкое. Черты лица правильные, четкие, его можно назвать красивым, если бы не надменность и холод на лице. – А это что за фрукт? – продолжила расспрашивать я доярку. Но доярка уже что-то бормотала, глубоко склонив голову и терзая пальцами край передника, и отвечать явно не собиралась. Я расслышала только «…превеликая луна, обереги…». – Отличная ночь, – немного растягивая слова, произнес седой и вдохнул полной грудью так шумно, что даже мне слышно. – А ты не хотел ехать, Люциан. – Я и сейчас считаю эту затею лишней, отец, – ответил брюнет глубоким, каким-то бархатистым голосом, будто специально учился где-то актерскому мастерству. Во всяком случае, мне показалось, говорит он с большой артистичностью, даже захотелось выкрикнуть по Станиславскому: «верю!». Тот, кого брюнет назвал отцом, скривился. – Традиции надо чтить, дрогой сын, – произнес он. – Во всяком случае те, из которых можно выгадать пользу. – И какая польза от этого глупого обычая? Парень явно не горел желанием участвовать в этом флешмобе, как и я, поэтому сделала себе мысленную заметку – возможно с ним надо познакомиться, вдруг знает, как выбраться из этой глухомани. Ибо доярка рассказывать, очевидно, ничего не желает. Седой оглянулся и мазнул по нам равнодушным взглядом. – Взять себе покорную и расторопную служанку, осчастливив ее своей благосклонностью, – наставительно произнес он, – прекрасный тактический и воспитательный ход, Люциан. – И зачем ехать самому? – снова недовольно поинтересовался брюнет. – Можно было отправить возницу. – И лишить себя удовольствия полюбоваться их смиренными лицами? – отозвался седой. Молодой мужчина только хмыкнул. – Лицами? – вопросил он. – Я вижу только макушки в чепчиках. Они же все в землю уткнулись. На что седой проговорил важно: – Так и надо. Чернь должна знать свое место. Люциана я разглядывала с интересом, особенно потому, что ему весь этот спектакль, судя по выражению лица, не нравится. Но вообще-то разглядывать есть что. Парень привлекательный, а надменность, которую он транслирует – то, что нужно для разжигания интереса. Он вздохнул так тяжко, будто его заставляют мешки ворочать и произнес, закатывая глаза: – Ладно. Но только из уважения к традициям, которые, надеюсь, однажды изменятся. После этого скинул с плеча невидимую пылинку и направился к нам.