Эпилог

Господи, и чего я так волнуюсь? Ведь знаю же, что все хорошо. Все просто замечательно!

– Таня?

Во всем виноват трудный день. Самый сложный день в моей жизни, если быть честной. Ну почему он наступил именно сегодня? Когда я еще не готова его встретить? Точнее, встретить шумно, а не вдвоем с Рыжим, запершись в спальне. Странные мысли, я понимаю, но если бы можно было прокрутить этот день кинопленкой в ускоренном режиме, с закрытыми глазами, клянусь, я бы так и сделала!

– Ну же, репейничек мой, посмотри на меня. Чего зажмурилась?

И действительно чего? Ведь примеряла это платье у Карловны в мастерской, подумаешь надела еще раз! И все-таки тревожно. К зеркалу меня мать Рыжего так и не подпустила, а вот сына слушала. Я даже и не подозревала, какой он у нее дотошный и требовательный. Будь я на ее месте, указывай он мне что и как делать, живо бы вредине ухо открутила. Одно так точно! А она ничего, улыбалась.

Неужели мы и, правда, для нее такие забавные?

– Артемьев, я же просила тебя не называть меня так. Глупо звучит!

– Ты просила не называть при всех, Тань. А когда мы вдвоем, я тебе обещания не давал!

Это бесполезно. Мое возмущение еще звучит на чистом упрямстве, но скоро и оно иссякнет под неисправимым напором Рыжего.

– Нравится?

Я смотрю прямо перед собой в зеркало, на свое отражение в белом свадебном платье, с фатой в убранных мягкой волной волосах, и честно киваю, не в силах произнести ни слова. Гарик покинул комнату полчаса назад и все это время Рыжий занимался только мной, расхаживая по спальне в одних боксерах и носках. Как сварливая матушка, разглаживая каждую складку на платье, проверяя ловкими пальцами каждый заколотый локон. Не разрешая раньше времени смотреть на себя. Как будто у меня получилось бы извернуться, когда большая часть зеркальной стены его красивой, удобной спальни теперь завешена постерами сериала «Star Trek» и знакомыми лицами Кирка и Спока. Ни за что бы не подумала, что этот эстет до мозга костей решиться на такое. Так же, как освободить для меня полгардеробной и самые удобные полки в шкафу, словно у меня есть, что туда класть.

Он стоит за спиной, опустив руки на мои запястья, и улыбается.

– Как думаешь, Тань, встретим мы сегодня невесту красивее тебя?

Мне не нужно думать, чтобы ответить честно и со всей серьезностью:

– Нет.

Куда уж лучше. Из зеркала на меня смотрит настоящая красавица, и дело вовсе не в отсутствии ложной скромности или в ее наличии, а в потрясающем чувстве вкуса моего будущего мужа и его матери, – нельзя не отдать им должное. Ну и, конечно, в щедрости моего отца. Как ни упирался Рыжий рогом, а Андрей Крюков остался непреклонен: за свадебный наряд единственной и любимой дочери платит ее отец и точка! Ну и что, что мы простые люди из провинции, один раз в жизни можем себе позволить! Он и так уступил жениху, разрешив окончательно забрать невесту из общежития под свой кров за три недели до свадьбы (все же Роднинск не близкий свет, а у меня экзамены и сдача сессии). Дольше Рыжий ждать с росписью отказался, ответив просто: «А чего нам тянуть, Коломбина? Ты же сказала «да». Мне одному без тебя дома делать нечего, а по-другому я не хочу».

Сказала, верно. Но разве подпись в документах что-то меняет? Я и без подписи не представляю, как жить без Рыжего дальше, но он упрямый и хитрый лис, разве с таким поспоришь? Хотя я пытаюсь время от времени вспоминать о сне, чтобы не потерять бдительность. Не хватало еще, чтобы он всю жизнь за меня все решал!

«– …Танечка! Танька, ну, чего ревешь? Успокойся, уже все позади. И как тебя только угораздило влезть в мужские игры?

– А тебя?

– А я темная лошадка. Отчасти, это мой мир, мне не привыкать. И потом, я дал слово одной девушке, пришлось держать. Но если бы знал наперед до чего она упрямая, лучше бы ее держал возле себя, а не слово. Ведь чувствовал, чем все это может закончиться. Думал, задушу Вардана, когда понял, почему он сорвался на мост. Если бы Илюха не оторвал от него, передавил бы гаду кадык к чертовой матери!

Но я вовсе не потому шмыгаю носом, ощупав прежде Рыжего на предмет целости и сохранности. Уже все закончилось, гонка позади, и я еще получу ночью заслуженную порцию взбучки, полный серьезного укора выговор, и покусанный, а после нежно зацелованный шрам на попе. Крепко усну в чужой незнакомой квартире, прижавшись к его груди, слушая на ухо ласковые глупости и отвечая тем же. Все это после, а сейчас, когда Рыжий остановил свой «BMW» возле Глаши и отпустил с ним друга, я держу в руках вскрытый конверт, а в нем ключи, тонкое золотое колечко и надпись на открытке: «Танька, выходи за меня! Люблю». Держу и не верю своим глазам.

И вот это все он принес мне буквально через несколько часов после нашей ночи?

Но как? Неужели ему хватило ее, чтобы понять? Решить для себя, что это именно я нужна ему? Та самая смешная Коломбина в детских носках со стрекозами и несуразном оранжевом платье? Что навсегда? Судя по тому, как быстро Бампер определился с выбором – он не сомневался и секунды. Уходя прошлой ночью от меня уже знал, что хочет быть рядом. Хочет быть со мной…

Но разве я не поняла это сердцем? Сама не призналась себе, что люблю его? Еще тогда, когда без стеснения целовала и обнимала. Когда получала то самое молчаливое признание в ответ? Отзывалась на прикосновения, что красноречивее любых слов?

Нет, все что произошло между нами было больше чем близость, гораздо больше. С самого начало было чем-то особенным, нашим, пусть я и отказывалась это признать.

– Я думал, ты прочла раньше. Удивлялся, почему не брала трубку.

– Нет, только сейчас. Прости.

– Так ты ответишь мне, Тань? Я все еще жду.

Мне приходится глубоко вздохнуть, запрокинуть голову и посмотреть на небо – полночное, звездное, безлунное, чтобы смахнуть слезы и поверить в происходящее. Повернуться к Рыжему, потянуться к его губам, таким теплым, улыбчивым и родным, и ответить, целуя их:

– Да. Да, да, да, да!»

…Он поднимает мою руку и касается губами запястья, затянутое тонким белоснежным шелком. Заглядывая в глаза, поглаживает пальцы, целует ладонь. Артемьев любитель подобных жестов и ничуть не стеснительный в отличие от меня. Последнее время я только и делаю, что краснею от публичного проявления его чувств. Кажется, в его семье уже привыкли, что он все время прижимает меня к себе и получает удовольствие от моего бурчания, и перестали обращать на нас внимание. Но если он и на людях выкинет нечто подобное…

– Вить, только не вздумай вытворять вот такое же при гостях, слышишь? Я сгорю со стыда, предупреждаю!

Как же, так он меня и послушал! Снова смотрит хитрым котом, приближаясь вплотную.

– Ничего, я найду способ остудить тебя. Привыкай, Коломбина. Я не привык считаться с чьим-то мнением, если оно касается личной жизни и моих желаний. А я хочу тебя, Танька, всегда и везде. Хочу вот даже прямо сейчас, когда ты такая красивая, моя и так близко. Особенно зная, – искуситель наклоняется к виску, чтобы хрипло прошептать, – какие на тебе надеты чулки и белье. Нет, кажется, мне не вытерпеть до вечера.

Он не обманывает. Хочет. Губы касаются мочки уха, а натянувшиеся в паху боксеры говорят сами за себя, и я не могу не улыбнуться, чувствуя в животе ответный жар. Вспоминая прикосновения его пальцев к разведенным навстречу бедрам, и довольный стон Рыжего – немного звериный и жадно-удовлетворенный.

– Господи, Витька, ты сошел с ума. Ты же меня только что одел!

– А уже хочу раздеть. Тань, – и снова губы скользят вдоль шеи, а руки требовательно обхватывают талию. – Ну давай, а? Прямо сейчас! Я быстро. Ммм, так хочется.

– Сумасшедший! – но мне нравится его внимание, да, нравится, и я с удовольствием запускаю пальцы в густые волосы, позволяя горячей ладони пробраться под юбку и заскользить по ноге. В конце концов, это все для него. – Мы же только час назад закрывались в гардеробной…

– Ничего не могу с собой поделать. Хочу и все! Детородная функция обязывает.

– Ох, осторожнее с чулками! Не порви, дурачок…

Что?

– Что-о?!

Он выбирает правильные слова, и желание тут же слетает с меня. Схлынывает холодной волной, затаиваясь до поры. Рыжий не был бы Рыжим, если бы вовремя не отступил на безопасное расстояние.

– Что ты сказал?

Но хитрый лис уже крутит ладонью в воздухе, улыбаясь самым обаятельнейшим образом.

– А чего такого, Тань? Ничего не сказал. Это же я вообще… Обобщаю так, понимаешь?

– Нет. Лучше не обобщай!

Он вдруг удивляется на полном серьезе.

– А ты что же, репейничек, совсем детей не хочешь?

– Витька, – у меня едва ли не пар идет из ноздрей, а ему хоть бы хны! – я же тебя, кажется, просила…

– Танька, не начинай, здесь никого нет! Как хочу, так и называю!

– Артемьев, ты с ума сошел, что ли? Какие дети? Мы с тобой еще даже не женаты!

– Можно подумать: нам свадьбы три года ждать.

– Все равно.

– Верно! Никогда не вредно помечтать на будущее. Да не пугайся ты так, Тань, – смеется Рыжий, возвращая меня в свои медвежьи объятия, – я же пошутил! Мне еще столько мест тебе хочется показать, столько всего рассказать о своих планах… О наших планах! Побыть с тобой просто вдвоем, дать возможность нормально окончить университет, а потом можно и детей. Да?

Я пожимаю плечом, сдаваясь на волю своему жениху, у которого очень даже получается вить из меня веревки.

– Ну-у, да. Наверно, – выдыхаю с облегчением, осторожно заглядывая ему в лицо. – Если потом! Хм, как-нибудь попозже.

– Конечно, попозже! Через год там, ну, или два. Три, Тань! Точно, не раньше трех и точка!

– Р-рыжий!

– Что? – со всем вниманием приподнимает он темную бровь. – Пять? Целых пять лет ждать, да? Многовато, Тань. Илюха с Женькой вон точно второго состругать успеют, а мы с тобой что, хуже? Нет, так долго ждать я решительно не согласен!

Я не могу сдержать смех и хохочу, представив его с двумя голубоглазыми, рыжеволосыми детишками на руках и почему-то с поварешкой в зубах. Тоже мне – папаша!

– Иди уже, мечтатель, одевайся, я подумаю, – снисхожу к ответу, шутя отталкивая его от себя. – Не заставляй наших родителей ждать, а то раздумаю за голого замуж выходить! Накроется тогда твоя детородная функция медным тазом!

Странный у нас выходит разговор – свой, родной, понятный только для нас двоих. Я думаю об этом, глядя, как мой мужчина с кривой ухмылкой на губах исчезает в гардеробной, чтобы через секунду выглянуть из-за двери, набрасывая на плечи рубашку.

– Обещаешь подумать о трех? Мне одного мало.

– Что? Да ты просто невыносим, Артемьев! Совесть имей!

– Трех годах, репейничек, а ты о чем подумала?

Он просит помочь застегнуть пуговицы, умоляет завязать галстук, изображает сердечный приступ, когда я признаюсь, что не умею, и требует срочно оказать ему первую медицинскую помощь дыханием рот в рот, иначе он прямо сейчас начнет биться в жутких конвульсиях у моих ног от внезапно настигшего его в собственной гардеробной страха замкнутого пространства. На мое замечание, что клаустрофобия прекрасно лечится открытой дверью, а буйная фантазия уколом успокоительного, смотрит на меня жалобными глазами кота из знаменитого мультфильма «Шрек» и, прислонившись виском к дверной коробке, начинает напевать песню «Hallelujah», зная, как я люблю его голос…

* * *

У него получается, да. Как всегда получается добиться своего, и я сдаюсь на милость Рыжему, спеша закрыть ему рот поцелуем, обнять ладонями лицо, пока на звуки голоса не сбежалась вся семья.

«… – Я не хочу, Вить. Точнее, хочу, но не так шумно. Почему мы не можем расписаться и посидеть где-нибудь тихо по-семейному, а? Ты, я, наши родители. Почему?

– Потому что это необычный день, который мы с тобой будем вспоминать много лет спустя, и я хочу, чтобы нам было о чем рассказать детям. Чтобы их мама была в белом платье, а отец как дурак носил ее на руках. Потому что ты достойна праздника, Коломбина, твой отец достоин радости увидеть тебя невестой, а мне перед людьми скрывать нечего. Я давно знаю, чего хочу.

Он чертит пальцами линии на моем животе, согревает подбородком макушку, не переставая обнимать и греть у своей груди, даже когда все закончилось.

Я опускаю щеку на подушку и вздыхаю. Перевернувшись на спину, смотрю в потолок. Не зная, как объяснить свой страх, сажусь в постели, но он тут же поднимается следом, чтобы снова обнять меня, привлекая к себе.

– Ну что такое, Тань? Чего ты боишься? Это же всего лишь я.

– Вот именно, Вить, что ты.

– Еще скажи, что мы все это уже не проходили.

– Проходили, – я снова вздыхаю, находя в темноте его ладонь и накрывая ее своей. – Но не могу же я всегда просить тебя, как ты не понимаешь. Все это трудно объяснить, а тут люди, гости, целое событие!

– О, да. – Он неожиданно смеется, щекоча дыханием затылок. – Еще как трудно! Не стоит даже и пытаться, надо просто брать и владеть. Поверь, моя хорошая, тебе сразу станет легче и не останется о чем переживать.

– Т-то есть? – Рыжий заставляет меня растерянно оглянуться и поднять к нему лицо. – Ты хочешь сказать, что я…

Встретить ласковый шепот на своих губах и потянутся к ним, припадая в неосознанном поцелуе. Привычном, легком, необходимом, как сам воздух.

– Правильно. Хочу сказать, что ты… Что тебе вовсе не нужно просить меня, потому что я… Ну же, продолжай, Коломбина.

Не знаю, почему я избегаю говорить с ним о любви. Но каждый раз, когда мы подходим к признанию, я жутко смущаюсь, хотя люблю его всем сердцем и уверена: он знает об этом еще лучше меня.

Вот и сейчас на мое упрямое молчание Бампер отвечает веселым: «Трусиха!». Приподняв сильными руками, разворачивает к себе лицом, укладывает на грудь и, откинувшись на подушку, позволяет моим губам ответить на вопрос со всей нежностью и страстью, которую я к нему испытываю.

– Танька, ты у меня всегда будешь самой красивой, обещаю. Я ведь ни разу в обещании не подвел тебя?

– Ни разу.

– И тут верь. Как верь тому, что для меня ты всегда будешь важна сама по себе. Все равно в каком платье. Обещаешь, что не забудешь? Что запомнишь мои слова?

– Обещаю.

– Вот и хорошо. А сейчас поцелуй своего Рыжего еще раз, моя любимая Колючка…».

«… – Ох, что-то я волнуюсь, девочки. Лиль, как думаешь, привезут нас обратно к общежитию или нет? Все же сорок километров – не близкий свет, а мы на каблуках и при параде. Понимаешь, у меня мама сердечница, переживает. Третий раз звонит, интересуется, а я не знаю, что сказать.

– Ты, Настя, как маленькая, честное слово!

– Почему это?

– Потому что дожила до двадцати лет, а беречь здоровье родителей так и не научилась. Что, соврать не могла, что ли? Сказала бы «Да», и все дела! Вернешься, мол, вовремя, и никакой кардионагрузки на сердце. Крепче спят – меньше бдят, ясно! Кстати, Крюкова, мне тоже интересно: до которого часа ваша семья планирует мероприятие? Вахтера бы в общаге предупредить надо о времени возвращения, а то окажемся у наглухо закрытых дверей и кукуй потом кукушкой у подъезда до утра!

И вроде бы нормальный вопрос, и задан очень даже буднично и актуально в преддверии скорой свадьбы, но на акценте «ваша семья» я снова впадаю в ступор к вящей радости соседки. Хорошо, что Лилька Еременко свой парень в доску и понимает: этим вечером провокации сойдут ей с рук, как и подтрунивание над растерянной и смущенной невестой. Особенно в близком присутствии Рыжего, когда он с расстояния в десять шагов, затягиваясь сигаретой, гипнотизирует меня кривой улыбкой и пристальным взглядом.

Ох, Рыжий-Рыжий. Мой Рыжий. Мой. Красивый, сильный, уверенный в себе молодой мужчина в компании своих друзей, и такой дурашливый, смешливый парень, внимательный и ласковый к своей Коломбине наедине. Впрочем, кому я вру, и не наедине тоже.

Странно.

У нас сегодня вообще странный мальчишник и девичник. Мы сидим двумя компаниями за разными столиками в клубе «Бампер и Ко» – пять девчонок и добрая дюжина парней, и прожигаем друг друга взглядами разной степени заинтересованности.

– Ясно, девочки. От Таньки сейчас ответа не добиться. Алина, наверняка ты знаешь, все же это твои родственники. Как думаешь, не бросят нас посреди леса в полночь одних, а? Молодых, красивых и незамужних? Может быть, стоит заранее заказать такси? А то напрашиваться к кому-то в машину на обратный путь неудобно.

– Во-первых, ничего неудобного в том, чтобы напроситься – не вижу. Во-вторых, с чего вы взяли, Лиль, что такие люди, как Артемьевы, оставят подружек невесты без присмотра? Я уже не говорю о том, что их не оставят без внимания друзья брата, – смеется Черняева, но для меня ее смех звучит где-то на периферии сознания. Я смотрю перед собой и вижу только темные глаза Виктора, спрятавшие от меня синеву за топким блеском плещущегося в них желания.

– «Белый Терем» – настоящий гостиничный комплекс, пусть и небольшой, – продолжает говорить Алинка, суя за щеку кусочек экзотического фрукта. – Зато с рестораном, отдельными номерами, банкетным залом и даже бассейном! Там классно, скажи, Женька? Замечательное место для семейного торжества. Лучше и не придумать!

– Да, там действительно очень красиво, – кивает Воробышек, потягивая молочный коктейль. – Правда, мы с Ильей были в «Тереме» зимой, но и сейчас, уверена, там хорошо и уютно.

– Представляю, какой красоты поставили свадебный шатер! Мне мама сказала, что весь комплекс на эти выходные отдан в распоряжение семьи Артемьевых, так что в «Тереме», девочки, и заночуем! Все будет цивильно и прилично, не переживай, Лиль. И ты, Настя, лучше сразу маме правду скажи, чтобы не волновалась. Какая полночь, вы что? Хорошо бы свадьба к утру утихомирилась. Лично я хочу натанцеваться до упаду, люблю живую музыку. И потом, как-никак любимый брат жениться, пусть и отбирал у меня в детстве самые вкусные конфеты! Такое мероприятие нельзя пропустить, я уже не говорю о гвозде программы – нашей Тане!

Алинка показывает Рыжему язык, но он вряд ли сейчас ее замечает, а вот друзья смеются. И девчонки смеются в ответ, когда Еременко неожиданно вздыхает, томно стрельнув в сторону парней глазками:

– Эх, девочки. А я так хочу, чтобы завтра в моей жизни произошло хоть что-то не очень приличное. Так хочется немножечко личного счастья.

Хочется. Мне тоже хочется. Прошел всего день в разлуке, а я уже скучаю по Рыжему, даже глядя на него. Как же быстро он приручил меня к себе.

Играет музыка, кружится зеркальная сфера, по стенам и потолку летают разноцветные лучи файерболов, колышется танцпол… Коктейль приятно пьянит голову, и я улыбаюсь, тайком от девчонок прочитав на экране всплывшее сообщение:

Я взвиваюсь вверх как юла, бросая телефон в сумку.

– Девочки! Мне нужно срочно выйти по личному делу! Срочно!

– Куда? Куда ты собралась, Тань?! Договаривались же, чтобы и близко не подходить к парням! И так Бампер с Люковым вконец обнаглели, девичник с мальчишником в одном клубе проводить…

Мои честные глаза, надеюсь, не выдают меня с головой.

– Я? Да никогда, Лиль! Как ты могла подумать! Это же закон! Мне просто надо в туалет. Да, в туалет, мне плохо!

– Таня…

– Женька! – я оборачиваюсь на ходу, пятясь спиной к темному коридору, в котором только что скрылся Бампер, и качаю подруге головой. – Не вздумай за мной идти!..

«Сегодня солнечный и погожий день. Университет шумит как улей, повсюду слышны радостные и не очень голоса студентов… Я сдала экзамен по экономике на отлично, в зачетке стоит высший балл… Где-то в этом огромном городе мою радость разделяет Рыжий и уже мчит ко мне на своем черном как ночь «BMW», обещая расцеловать свою Колючку. Я так счастлива, пробегая парковой аллейкой под сенью кленов и каштанов к широкому проспекту, что не сразу слышу знакомый голос, окликнувший меня.

– Таня! Постой, Таня!

– Вовка? – я останавливаюсь и удивленно оглядываюсь. Заметив вдалеке на крыльце Сомову, напускаю на себя хмурый вид. – Чего тебе, Серебрянский?

Парень подходит и мнется, суетливо прячет руки в карманах брюк, раздраженно кусая губы. Мне кажется, в прошлый наш разговор мы достаточно сказали друг другу, чтобы начинать все сначала, но это же Вовка, и я не могу так просто взять и уйти.

– Это правда? – он наконец набирается смелости спросить, встречаясь со мной взглядом.

– Ты о чем? – замечаю с подозрением, хотя, конечно, и так все ясно.

– Правда, что ты теперь с Рыжим? Как его, с Бампером?

– Не думала, что это для тебя большой секрет.

Это действительно для него не секрет и мы оба об этом знаем.

– Я не о том. Правда, что вы… Что ты выходишь за него замуж?

Правда, не правда. О чем говорить? Я смотрю на симпатичного парня, не так давно бывшего моим, и грустно вздыхаю.

– Вовка?

– Что? – тут же отзывается он, со звуком своего имени встрепенувшись в плечах. – Что, Таня?

– Какая разница?

– Большая, – упрямо возражает он. – Слишком быстро. Такого просто не может быть! Неужели ты все это делаешь назло мне?

Мне не хочется ссориться с ним, ни капельки. Все уже отошло, отлетело с вчерашним днем и едва ли кажется сегодня правдой.

– Ты тут ни при чем, Вовка. И наша ссора с тобой уже в прошлом, я не хочу о ней вспоминать. Не вышло у нас с тобой своей истории, так бывает. Сегодня я думаю: хорошо, что не вышло.

– Но…

– Все равно ты не смог бы до конца принять меня. Мы слишком разные, правы были твои родители. Я не могу быть счастлива только за закрытой дверью, это неправильно.

– Не правда, смог бы.

– Нет, – мягко настаиваю я. – Возможно, в будущем, но не сейчас. Не стоит тебе ходить за мной, пожалуйста.

Но Серебрянский не был бы собой, если бы легко сдался.

– Значит, он все же лучше меня. Смелее, да? Жаль, что ты не хочешь видеть и слышать. Не знаешь со сколькими он раньше…

– Не нужно, Вовка! Я не стану слушать о Рыжем гадости и просто уйду! Мне все равно, что было раньше. Все равно!

– Но я не понимаю. Не понимаю почему он, Таня?

– Я люблю его. Очень. Так случилось.

– Но мы? Как же мы?

– «Мы» уже в прошлом, Вовка, но ты обязательно еще будешь счастлив. Я обещаю тебе, что буду помнить только хорошее».

«… – Ну что, Андрей, давай еще раз выпьем по рюмочке за знакомство? Хорошая у тебя девочка! И руки и голова откуда надо растут, это я тебе как отец отцу говорю! А красавица какая кареглазая, вся в тебя! Видел бы ты, как наш Витька вокруг нее круги нарезает – голова закружится смотреть! Как павлин распушит хвост и пошел вокруг своей Тани приплясывать. Дурак дураком, весь в меня! Я эту его пляску как увидел, так сразу матери и сказал: не за горами нам свадьбу играть. Сам таким же павлином был, помню. Правду я говорю, а, Людочка? Попроси ты меня двадцать пять лет назад звезду с неба достать – ей богу, достал бы!

– Правду, – смеется Карловна, и отец Рыжего довольно кривит улыбку:

– Вот и Витька наш такой же, не смотри, что щерится котом – это он от счастья. В лепешку расшибется, к чертям собачьим зубы сломает, но если что обещал – сделает! Так что, Андрей, не переживай за дочь. Наш сын ее не обидит, слово родительское даю!

– Ну, раз даешь, Максим, так и я против не буду. Я своей Танюше только счастья желаю. А Виктор нам с Элей сразу понравился, серьезный парень. Да и Пашка у нас еще тот радар человеческих душ! Прошу вас, Людмила Карловна, давайте, что ли, действительно еще раз поднимем за знакомство…

– Давайте, Андрей. Только лучше уж сразу по-семейному: просто Люда. Не чужие ведь люди, породнимся скоро.

«Просто Люда» на нашей кухне в Роднинске в длинном платье цвета графит и тонком жемчуге на фарфоровой шее смотрится, как герцогиня Кембриджская на кухне хрущевки, но, кажется, это ее ничуть не смущает, так же, как Рыжего и его отца – накрытый Элечкой стол с домашней едой. Они мило болтают с отцом о моем детстве, школьных годах, взаимно делятся семейными воспоминаниями и деталями своей сегодняшней жизни, узнавая друг друга, а я смотрю на Элечку и отмечаю, что у нее после двух часов беседы, наконец, перестали дрожать руки, но алый румянец со щек так и не сошел. Ну, еще бы! У меня самой щеки полыхают ярче факела в близком присутствии Карловны и ее мужа в отцовском доме, да еще и за нашим столом!

Вообще-то, узнав о гостях, отец заказал ужин в ресторане, но Элечка так переживала, как лучше принять гостей и чем накормить с дороги, что пока мы с отцом потели за уборкой, а Рыжий выгуливал Снусмумрика, приготовила вполне приличный обед. И даже испекла грибной пирог сверх задуманного: а вдруг гости проголодаются по-серьезному?

Гости приехали, присели… и напрочь отказались куда бы то ни было идти, заметив, какими вкусностями пропах дом, разместившись просто на нашей небольшой кухне.

– … А вот на этой фотографии Тане двенадцать. Здесь она в мастерской вместе с Мишкой, другом детства, чинит старый дедов мопед. Вот так и жили: у соседских девчонок куклы, платья, а у нас с дочкой все больше техника. Я на работе, и она пропадает в гараже. Как в школу пошла, так и заворачивала после ко мне на работу. Дома-то ее оставить не на кого было, а так со мной, под присмотром.

– А я-то думаю, Андрей, в кого она у тебя такая умелая…

Сегодня вечер имени меня, то бишь, невесты. Назавтра мы всей семьей окажемся в гостях у семьи Артемьевых, и Максим Аристархович тоже за словом в карман лезть не станет, угощая отца и Элечку собственноручно приготовленным ростбифом, за разливом виски и мартини в бокалы важно перечисляя заслуги репетиторов и английской школы в становлении любимого сына. Громко рассмеется на сожаление Карловны о том, что Виктор оставил увлечение музыкой, предпочтя, как отец, заняться бизнесом, и гордо предъявит гостям семейную реликвию – первый заработанный сыном доллар. Но все это будет завтра, а сейчас я сижу за столом на кухне красная как вареный рак, старательно царапая вилкой тарелку, слыша, как громко и радостно щебечет в моей спальне Снусмумрик, показывая Карловне нашу с отцом коллекцию ретро-автомобилей. Представляя, как гостью тихо шокируют зеленые шторы в золотой орех и фотообои неба на потолке. И только Рыжий сидит рядом довольным жуком, обняв мои плечи, слушая разговор мужчин и чувствуя себя как дома.

Впрочем, очень скоро этот дом станет и его тоже…»

«… – Пап, мне нужно тебе кое-что сказать. Кое-что очень важное.

Я стою над отцом, сунувшим голову под капот чужого автомобиля, внимательно осматривающего двигатель специальной лампой, решив, что лучше с новостью не тянуть.

– Да, доча?

– Пап, кажется, я выхожу замуж.

Не знаю, то ли новость слишком внезапная, то ли крышка капота открыта не до упора, но отец крепко прикладывается к ней затылком, вскидывая голову.

– Что?! – выдыхает изумленно. – Как выходишь? Когда выходишь? Почему вдруг? Таня, – оборачивается, прижимая ладонь к ушибу на затылке, – ты что, дочка, тоже беременна?!

– Конечно, нет! Глупости какие! – улыбаюсь я, но недолго. Только до того момента, когда смысл сказанных отцом слов доходит до меня.

Вот тебе на! Мы стоим и смотрим друг на друга целую минуту, пока Крюков не переключает внимание на автомобиль, выключая лампу.

– Тоже?!

– Ты все не так поняла.

– А как я еще должна понять? Пап, Элечка что, ждет ребенка?

Плечи Крюкова как-то неловко вздрагивают.

– Па-ап?

– Тань, давай не сейчас. Что ты цепляешься к словам! – Но под моим взглядом все же сознается, в хмуром смущении поджав рот. – Ну, кажется.

– Только кажется?

– Дочка, не усугубляй!

– Так скажи как есть, – я развожу руками, не узнавая отца. До сих пор он мало что скрывал от меня. – Чего юлить?

– Все это сложно объяснить.

– Да уж ребус страшной силы, и не говори. Без инструкции не разобраться. Ты что, не хочешь? Не любишь Элечку?

Отец замирает с выпрямленной спиной.

– Не говори ерунды! Люблю, конечно, и Элю и Пашку, очень даже! Но… мы так долго были с тобой вдвоем. Я не знаю, чего хочу. Готов ли настолько изменить нашу жизнь.

– А наша жизнь сама меняется, пап, хотим мы этого или нет. Неужели не видишь? И когда свадьба? Ты ведь думал об этом?

Крюков отпускает смешок, закатывает рукава рубашки выше локтя, и я вновь отмечаю, какой отец у меня еще молодой и красивый. Засмотреться можно. Немудрено, что тихоня Элечка влюбилась в него по уши.

– Таня, шутишь? Я только что развелся с Эсмеральдой. Какая свадьба? Да и ты у меня вот, совершенно неожиданно невестой оказалась. Не до того сейчас.

– И что? – удивляюсь я. – Какое мы с матерью имеем отношение к вам с Элей?

Вот теперь возмущение в глазах Крюкова затмевает смущение от разговора.

– Ну, ты и скажешь, дочка. Не думал, что однажды услышу от тебя такое.

– Пап, послушай, я не о том! Я знаю, что ты меня любишь! Очень любишь! – Я подхожу к отцу, обнимаю его под грудью, и он тут же целует меня в макушку, обнимая в ответ. – Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, раз уж повстречал свою Элечку, чтобы не ошибся. Она-то в отличие от тебя надеется и ждет. Вон как смотрит, я же вижу, а если еще и ребенок… Ну к чему вам пересуды, пап?

– Ох, Таня. Странные мы разговоры с тобой ведем. Совсем взрослая ты у меня стала. Я не откажусь от Эли и Пашки, конечно нет, просто…

– Просто ты полжизни прожил с человеком в браке, который и браком-то было нельзя назвать, а теперь пасуешь перед возможностью узнать, что такое семья.

– Много ты понимаешь.

– Немного, но кое-что понимаю. Если тебе не повезло с одной женщиной, Крюков, это еще не значит, что жизнь закончилась, ясно?..»

«… – Ну, здравствуй, мальчик. Давай знакомиться?

– Зд-дравствуйте, Баба Яга. Д-давайте.

– Надо же, какой непосредственный ребенок. Правнучек, твоя работа?

– Не знаю, Ба, о чем ты.

– А м-меня Пашкой зовут, по фамилии П-петров. А у вас, бабушка, п-правда есть метла и настоящая ступа?

Я порываюсь что-то сказать, чтобы исправить ситуацию, пока побледневшая Элечка от смущения хватает ртом воздух под хохот Максим Аристарховича, но Рыжий уже тянет меня к себе, шепча на ухо:

– Не переживай, Танька. Сейчас Яга отведет Пашку на кухню, соврет, что ступу с метлой свистнули домовые, а потом накормит твоего Снусмумрика до отвала конфетами. Бабуля в детях души не чает, так что отличный вечер нам и родителям обеспечен!..»

«… – Таня! Держи дверь! Держи!

Поздно. Хрипящий Шрэк и визжащий Снусмумрик врываются в спальню и вихрем проносятся по ней с лаем и хохотом, запрыгивая на кровать и скатываясь с нее кубарем.

– Дядя Витя! Дядя Витя, а ты видел, кто быстрее пробежал?! Я! Тань, скажи, что я быстрее Шрэка! Скажи!

Я не успеваю ответить, как глаза Снусмумрика вдруг широко округляются, наткнувшись на Рыжего, замершего в балконных дверях.

– Дядя Витя, – мальчишка почти шепчет, уставившись на дымящую сигарету в его руке, распахнув от изумления рот. – А ты что, к-куришь?!

– Хм, – теряется Рыжий, оглядываясь в поисках пепельницы. – Вроде, да. А что не так, малыш?

– Мой п-папа курил, а потом обижал маму. Я помню! Ты же не б-будешь курить, как папа? Я не хочу, ты хороший. Таня, он же хороший, да?

– Э-эм, – теряется Артемьев, пряча сигарету сначала за спину от укоряющего взгляда Снусмумрика, а потом и моего, увидев, что я встала рядом с малышом, уперев руки в бока.

– Дядя Витя, – потребовала сердито, – ответь ребенку. Ну?

– Танька! Танюш, ну чего ты, – пробует канючить Рыжий, но мы сегодня со Снусмумриком настроены категорично, и ему приходится не без сожаления, но решительно затушить о пепельницу недокуренную сигарету.

– И помни, Артемьев, что слово данное детям нарушать нельзя!

Но Рыжий уже улыбается, поднимая руки вверх, окончательно сдаваясь на нашу волю.

– Да, я хороший! Я самый лучший, малыш! Не стоило во мне сомневаться.

На эту его обаятельную улыбку невозможно не ответить, и вот уже Снусмумрик крутится у его ног вместе с фыркающим Шрэком, заглядывая в глаза:

– Дядя Витя, а ты еще п-про-окатишь меня на шее? Мы п-побегаем с тобой наперегонки, ну пожалуйста!

Квартира у Артемьевых просто огромная и Снусмумрик, впервые оказавшись в ней, сначала прятался за высокими спинками мягких диванов, боясь показать нос, пока Шрэк его оттуда не выгнал, заставив бегать, игриво кусая за пятки. Малыш долгое время был привязан к Элечке и теперь, оставшись на выходные в гостях в «Орлином гнезде» вместе с Бабой Ягой караулить домовых, искать потерянную шапку-невидимку и старый сапог, в котором каждое утро сами собой появляются конфеты, на глазах оживает, превращаясь из стеснительного и тихого ребенка в радостного, забавного мальчугана.

– Бежим, дядь Вить! – взвизгнув, снова со Шрэком уносится прочь, и мне остается только пожать плечами, когда Бампер с криком: «А вот сейчас догоню! Кто первый, тот с Бабой Ягой идет гулять!» с извиняющимся видом, исчезает из комнаты…».

Сегодня субботний летний день и в городском парке полно народу. Возле «Моста Влюбленных», истаявшей радугой перекинутом через широкий пруд, кроме нас с Рыжим крутится еще с полдюжины пар молодоженов, все со своим личным эскортом гостей, но я все равно смущаюсь, когда мой муж, легко вскинув меня на руки, собирается у всех на глазах пройти по мосту (увешанному вдоль кованых перил шелковыми лентами и навесными замками), кинув вызов традиции.

Мы только что отбежали от свадебных стендов с отверстиями для лиц, позируя фотографу, изображая комических персонажей, и я все еще не успела отсмеяться, увидев Рыжего в роли льва Алекса из мультфильма «Мадагаскар», а себя – пышкой Глорией.

– Вить, перестань! Ты же не собираешься нести меня через весь мост у всех на глазах?

– Вообще-то, репейничек, именно это я и собираюсь сделать. Это же «Мост Влюбленных», детка! Здесь надо признаваться друг другу в любви и нести свою любовь на руках, иначе нельзя.

– Но он же длинный!

– Ничего, я у тебя сильный! Надо – всю жизнь носить буду! Или ты сомневаешься, Танька? – игриво кусает меня за подбородок и целует в шею. – На том конце будка ключника, так что нам туда.

– Сумасшедший, – я смеюсь, любуясь улыбкой своего Рыжего – широкой, белозубой и открытой. – Еще и свадебный замок на перила повесь. Крепкий!

– И повешу! Два! – прикрывает он темными ресницами голубые глаза, лаская меня взглядом. – Вдруг ты меня разлюбишь? А так сразу перестрахуюсь, чтобы наверняка любила.

– Глупый ты, Витька. Скажешь тоже.

– Значит, любишь?

Рыжий несет меня по мосту на руках, пока наши родители и гости радостно кричат и смеются нам вслед, считая шаги и подначивая недавнего жениха на подвиг.

– Ты и так знаешь.

– Я? – наигранно удивляется Артемьев. – Даже не догадываюсь! Ну, скажи, Коломбина: «Я тебя люблю», это же так просто.

– Ну, люблю…

– Кого? Васю Пупкина или меня?

– Отстань!

– И не подумаю! Весь день будем ходить по мосту вперед-назад, пока не скажешь, а гости подождут! Не только женщины любят ушами. Я, например, тоже люблю, когда мне говорят, что любят.

А вот это уже не смешно! Кажется, у меня сами собой надуваются губы.

– И что, часто говорят?

Глаза Рыжего забираются в щелки.

– Случается иногда.

– Врешь!

– Вру! Так ты скажешь или нет, Тань? А то ведь разведусь, так и знай!

– Только попробуй!

Он снова смеется, заражая смехом и меня. Легко касается губами губ.

– Тогда скажи, репейничек. Очень хочется услышать.

– Я люблю, э-э, тебя.

– Ну, тогда и я, э-э-э, – кривляется Рыжий, – люблю тебя.

Он несет меня бережно, и вместе с тем уверенно и легко. Не таясь от всех, не стесняясь своего чувства, не пряча ни от кого желания в глазах – гордо и счастливо. Я смотрю на него и удивляюсь: как могла жить без этого парня раньше? Без его шуток и ласковых слов, без его рук, оберегающих меня. Без этих широких плеч, которые так люблю обнимать.

Мой Рыжий. Только мой. Единственный и любимый.

Не знаю, что отражается в моих глазах, надеюсь, все чувства к нему, но он вдруг перестает улыбаться, когда я поднимаю ладонь и провожу пальцами по его щеке. Ласково огладив, потянувшись к лицу, целую в губы.

– Люблю, – говорю тихо, не разрывая взгляд. – Я люблю тебя, Вить.

– Еще скажи! – выдыхает он, и теперь уже я не могу сдержать улыбки: надо же, до чего мой муж серьезен.

– Люблю.

– Еще! Тань, ну, пожалуйста!

– Люблю, Артемьев! Очень-очень люблю! Люблю…

А потом мы вместе вешаем свадебный замок на кованые перила моста и бросаем ключи в воду.

– Мы обязательно построим с тобой дом, Танька, просторный и светлый. Свой собственный дом, где станем жить, – обещает он. – А сейчас я хочу, чтобы ты была здесь, со мной, рядом. Там, где я был счастлив столько лет и любим.

Он поет на английском, без стеснения сообщает, что песня его авторства и посвящена мне. И я не смущаюсь. Больше с ним не смущаюсь. Я гордо улыбаюсь и обнимаю его за плечи. Или просто слушаю рядом. Он потрясающе поет. У Рыжего очень красивый голос, самый лучший голос, который мне доводилось слышать, и звучит он только для меня. Всегда для меня. Иногда, засыпая, я слышу тихую мелодию на ухо. Уж не знаю, почему так, но в разговоре он как-то признался, что споет колыбельную нашим детям…