24. Королевская охота
1542 год
Теперь я сижу взаперти в своих комнатах. Элис больше нет в замке, ко мне приставили молчаливую суровую старуху из деревни, которая приносит еду и выносит ночной горшок. Принимать ванну мне запрещено. Бесси — так зовут служанку — через день приходит с ведром воды и полотенцем, чтобы я могла обтереть тело. Изредка удается уговорить ее, чтобы она помогла мне вымыть волосы. Я хожу в одном и том же платье, а рубашку мне разрешают менять один раз в неделю. Собственный запах, запах грязной одежды, грязных простыней преследует меня с утра до ночи.
Сэр Грегори сдержал свое слово. Он объяснил отцу, что, к великому сожалению, не может жениться на мне, поскольку испытывает сложности со здоровьем и мужской силой. Подписав официальную бумагу о расторжении помолвки, он уехал, а отец, не поверив ни единому слову, пришел ко мне за объяснениями.
Выслушав, он надавал мне пощечин, оттаскал за волосы, объяснил, насколько грязной и отвратительной шлюхой я являюсь — причем в крайне крепких выражениях, большую часть которых я услышала впервые. Затем он запер меня на ключ, заявив, что выйду я из комнат только после родов. Что он с радостью отправил бы меня в монастырь, но монастыри, увы, все позакрывали. К тому же, черт подери, я — леди-хранительница, а значит, он все равно выдаст меня замуж. Хоть за конюшего[76] — но только не за того мерзавца, который меня обрюхатил.
Слугам сказали, что я тяжело больна, а Бесси будет держать язык за зубами — уж не знаю, чем ее припугнули или купили. Ребенка, если родится живым, отдадут на воспитание. И после этого отец не спустит с меня глаз, если надо — посадит на цепь в подвале.
Три недели я живу только надеждами на то, что Мартин все же вернется, и я как-нибудь смогу убежать с ним. Куда угодно. Я готова жить с ним в лесной хижине, питаясь кроликами и ягодами.
Вечереет, я сижу у окна и смотрю на мокрые деревья, когда приходит Роджер.
— Одевайся! — он бросает мне плащ. — Выведу тебя в сад, пока не разучилась ходить.
Мы спускаемся по лестнице в башне, переходим мост через ров и углубляемся в сад.
— Постой, Мардж, я хочу тебе кое-что сказать, — в его голосе я слышу злорадную насмешку.
Я останавливаюсь, смотрю на него. Внутри холодеет от ужасного предчувствия. Нет, только не Мартин…
— Твой художничек… Можешь больше о нем не мечтать.
— Что?.. Что с ним?
У меня подгибаются колени, Роджер подхватывает меня, держит за плечи.
— Он был в Стэмфорде. Ввязался в пьяную драку в таверне. Его убили. Извини, не могу сказать, что мне жаль. И при нем было письмо. К тебе.
— Оно у тебя? Отдай его мне! — кричу я.
— Потише! Оно у отца. Хочешь попросить у него? Попробуй, — Роджер гнусно смеется. — Но я могу тебе пересказать. Он пишет, что ты можешь его не ждать, потому что он женится на той, с кем был помолвлен. Ну, то есть уже, конечно, не женится, сама понимаешь. Ни на ком не женится.
Роджер зажимает мне рот рукой, чтобы никто не услышал мой звериный крик. Я кусаю его ладонь, он бьет меня по лицу наотмашь. Дальше я ничего не помню, пока не оказываюсь в своей комнате, лежащей на кровати. Всю ночь я хожу по комнате из угла в угол. У меня не осталось надежды. Не осталось ничего — кроме маленького существа, которое уже начало шевелиться в моем чреве. Но и оно будет со мной так недолго. Я не смогу отстоять его, не смогу оставить у себя. Я ничего не могу против них.
Дни тянутся бесконечно. У меня нет ни книг, ни рукоделия. Я могу только сидеть у окна, глядя в сад, или лежать на кровати. Наверно, даже у Екатерины в заточении было больше удобств. Впрочем, думаю, она согласилась бы со мной поменяться. Хотя бы уже потому, что я жива, а она — нет. Их с Джейн казнили в середине февраля. Дерема и Калпепера — еще раньше.
Об этом мне рассказывает Роджер. Уже третий раз он выводит меня на прогулку в дальний угол сада. В сумерки, когда кругом никого нет. Как заключенную. Неужели они с отцом думают, что я убегу? Хотя нет, скорее, боятся, что кому-то что-то расскажу или кто-то увидит мой уже заметный живот.
С каждым днем я ненавижу Роджера все сильнее. Ведь если он не обманул меня насчет письма — как оно могло попасть к нему? Только если он сам был в Стэмфорде и участвовал в той драке. В убийстве! Но зачем Мартину было ехать сюда самому, если он не собирался возвращаться ко мне? А если все же приехал, зачем было писать письмо? Как бы там ни было, я уже никогда не узнаю правды. Кроме той, что Мартин мертв. А я ведь даже его настоящего имени не знаю, чтобы молиться об упокоении души. Что ж, Бог знает…
Я разговариваю с маленьким человечком, который толкается изнутри. Иногда под туго натянутой кожей живота прорисовывается небольшая выпуклость. Мне нравится думать, что это маленькая ручка или ножка. Я прижимаю ее — и чувствую ответный толчок. И тогда я молюсь, чтобы мой малыш попал к добрым людям, которые будут любить его так же, как я люблю уже сейчас, ни разу не видев его.
В последнюю ночь мая я просыпаюсь от резкой боли и зову Бесси, которая спит в соседней комнате. Она зажигает свечу, быстро меняет подо мной мокрую простыню и исчезает. Боль словно раздирает меня на лоскуты, и я изо всех стараюсь сдержать крик, время от времени проваливаясь в ямы беспамятства.
Бесси возвращается с пожилой повитухой, они о чем-то шепчутся. Бесси кивает, уходит и снова приходит — с каким-то свертком в руках. В камине, прямо на поленьях греется котел с водой. Повитуха ощупывает мой живот, запускает руку между ног, как будто хочет прямо так, руками, вытащить из меня ребенка.
Светает. Новая волна боли — захлестывает с головой, я захлебываюсь, тону в черной воде. Выныриваю из последних сил, хватаю воздух пересохшим горлом и слышу:
— Хорошо, миледи, еще немного, выталкивайте его!
Я тужусь так, что перед глазами вспыхивают огненные круги, и вдруг чувствую, как что-то скользкое, большое стремительно вырывается из меня. Громкий крик ребенка, и вот он на руках у повитухи — крупный, красивый мальчик! Я судорожно вздыхаю и окончательно проваливаюсь в темноту.
Когда я открываю глаза, в окно заглядывает усталое вечернее солнце, рисуя багровые пятна на стенах.
— Где он? — шепчу я.
— Миледи, — ко мне подходит Бесси со стаканом воды, — выпейте это.
Я делаю несколько глотков и снова спрашиваю:
— Где мой ребенок?
— Мне очень жаль, миледи, — вздыхает Бесси, — но у вас родилась мертвая девочка.
— Какая девочка? — хочу крикнуть я, но голос звучит тихо, хрипло. — Я видела, это был мальчик, живой, он кричал.
— Вам показалось, миледи. Это была девочка, и она не дышала.
— Где она? Покажите мне ее!
— Миледи… — Бесси качает головой и не смотрит мне в глаза. — Милорд приказал вынести ее еще рано утром, пока никто не узнал. Вы были без сознания.
Я знаю — они врут. Они все врут. Тот сверток, который принесла Бесси. Это был мертвый ребенок. Какая-то женщина родила этой ночью мертвую дочь, и ее обменяли на моего живого сына. Знает ли она об этой подмене, или ее обманывают так же, как и меня? Я молю Бога только об одном — чтобы она воспитала моего ребенка в любви и заботе.
Все сорок очистительных дней после родов я лежу в постели. Мне очень плохо, и я надеюсь, что родильная горячка заберет меня туда, где я встречусь со всеми, кого любила и кто любил меня. Но болезнь медленно отступает. Приходит старенький священник, читает положенные материнские молитвы, спрашивает, не хочу ли я исповедаться. Я перечисляю все содеянное — но каюсь ли? Только Бог знает.
Я начинаю выходить в сад, обедать и ужинать со всеми, и слуги приветствуют меня, поздравляя с тем, что моя длительная болезнь наконец отступила. Мне кажется, что все происходящее — дурной сон, что вот-вот я проснусь — может, в своей комнате в королевском дворце, а может, в замке у бабушки. Главное — не думать. Ни о Мартине, ни о малыше. Только так можно перебираться из одного мучительного дня в другой.
В конце июля Миртл, о существовании которой я вспоминаю, только когда вижу в общем зале за едой, вдруг врывается в мою комнату рано утром — босая, в одной рубашке, с перепачканной простыней в руках.
— Маргарет! — кричит она. — Смотри!
— Поздравляю, Миртл, — отвечаю я с усмешкой. — Ты снова стала женщиной. Давно пора. Расскажи Роджеру. А лучше нарисуй карту, как найти в замке твою спальню.
Боже мой милостивый, — молю я, — сделай так, чтобы она забеременела и родила сына, и тогда мне не придется выходить замуж.
Бог слышит мои молитвы, и уже в сентябре Роджер важно сообщает всем, что Миртл ждет ребенка. Но отец не оставляет своего намерения найти мне мужа. Он объявляет, что в конце октября мы все приглашены на королевскую охоту в Лестершир, и, возможно, там он познакомит меня с предполагаемым женихом.
Мне хочется плакать и смеяться одновременно. Лестершир! Там, где мы должны были после свадьбы жить с Джоном… Как долго еще судьба будет потешаться надо мной? Наверно, всю оставшуюся жизнь, сколько бы она ни продлилась.
Конец октября, сыро, грязно, холодно. Все вокруг кажется изношенным, как старая одежда, готовым расползтись в клочья. Мы подъезжаем к месту сбора у деревни Рэтби. Генрих — еще безобразнее, еще толще, его одежды еще шире. И как его только лошадь выдерживает? Знакомые придворные дамы, кавалеры — все в роскошных охотничьих костюмах. Псари с трудом сдерживают собак, которые от возбуждения взлаивают дурными голосами. Загонщики уже выследили оленя и ждут только знака — начинать.
Сигнал — мужчины бросаются вперед, дамы неторопливо едут следом.
— Обратите внимание на леди Латимер[77], - тихо говорит мне старая знакомая Грейс Тилни. — На что угодно могу спорить, это следующая королева.
— Но она же замужем, — удивляюсь я. — Ее муж мой дальний родственник.
— Лорд Латимер безнадежно болен. Вот увидите, как только он умрет, король сразу же женится на ней.
Грейс расспрашивает меня о жизни в Скайхилле, интересуется, не собираюсь ли я вернуться ко двору, рассказывает последние новости и сплетни. За разговором мы не замечаем, что отстали от остальных и давно уже не слышим ни рожков, ни собачьего лая.
Внезапно с дерева слетает птица, лошадь Грейс пугается и несется через чащу, не разбирая дороги. Я хочу догнать ее, еду за ней, но вдруг слышу за густым кустарником знакомые голоса. Отец, Роджер и еще кто-то третий. Разговор идет на повышенных тонах. Я осторожно слезаю с лошади, подкрадываюсь ближе, выглядываю из-за веток.
Высокий мужчина в костюме придворного кажется мне знакомым. Определенно — он живет недалеко от нас, по другую сторону от Стэмфорда, и прошлым летом приезжал с визитом, по-соседски. Спрашивал, не согласится ли Мартин написать портрет его жены. Мартин… Нет, не думать об этом!
О Боже! Сосед обвиняет моего брата в изнасиловании! Утверждает, что пока он был при дворе, Роджер приезжал в его дом и силой овладел женой. И теперь она беременна. Рассказала мужу, и слуги подтвердили. Роджер, разумеется, все отрицает, но я вполне могу поверить. Он такой же трусливый мерзавец, каким был покойный Калпепер. Вот только жена придворного — не какая-то лесничиха, это так просто с рук не сойдет. А может, у Роджера с этой леди была любовная связь, и теперь она просто выгораживает себя. Хотя мне трудно представить ту дуру, которая захотела бы стать его любовницей.
Похоже, Роджер понимает, что отвертеться не удастся, пытается уладить дело миром. Отец предлагает деньги, но сэр Генри Грайтон — наконец-то вспомнила, как его зовут — с возмущением отказывается. Он собирается обратиться в суд и к королю, а это значит, что Роджеру, если его признают виновным, грозит смертная казнь. Насилие над знатной женщиной — никак не мисдиминор[78], тем более, слуги выступят свидетелями.
Между Грайтоном и Роджером начинается потасовка, отец безуспешно пытается их разнять. Я вижу, как Роджер отталкивает Грайтона, тот падает головой на камень… Сладкий, душный запах крови — его чувствую не только я, но и моя лошадь. Полли испуганно всхрапывает, трясет головой, бьет копытом.
— Там кто-то есть! — кричит Роджер.
Я вскакиваю в седло и мчусь прочь.
— Это Мардж! — слышу я голос отца.
Лошадь выбирается на широкую тропу, которая выводит нас из леса. Только тут я перехожу на шаг, задумавшись, что же делать дальше. Они знают, что я все слышала и видела. Что теперь будет со мной? Бежать? Но куда? У меня нет денег, нет ничего, кроме Полли и той одежды, которая на мне. Вернуться, первой обратиться к королю, пойти против отца и брата? Я бы с радостью сделала это — после всего, что они сотворили со мной. Сэр Генри, скорее всего, мертв. Но поверят ли мне? Их двое, я одна, тем более, женщина. Они наверняка выставят все так, словно он случайно упал с лошади. А леди Грайтон — подтвердит ли она мои слова о насилии, если ее мужа больше нет? Осмелится ли в одиночку выступить против Роджера? Сомневаюсь.
Я останавливаюсь, смотрю по сторонам. Куда ведет эта тропа? За спиной у меня лес, впереди поле, а за ним — холм и покосившаяся хижина у подножья. Наверно, стоит узнать у ее обитателей, далеко ли до ближайшего города. Я могу добраться туда, продать лошадь, украшения, найти укрытие и подумать, если ли в мире хоть один человек, к которому можно обратиться за помощью. Может быть, сэр Грегори? Но где его искать?
Накрапывает мелкий дождь, меховая оторочка моего плаща намокла. Холодный ветер пробирает до костей. Ощущение даже не сна, а лихорадочного бреда становится все сильнее. Я подъезжаю к хижине, навстречу мне выходит старуха в странном черном одеянии, похожем на рыцарскую мантию с белым остроконечным крестом. Я точно видела его в книге о крестовых походах! Это же знак иоаннитов — госпитальеров[79]!
Я расспрашиваю ее о дороге в город и узнаю, что другого пути, кроме как через Рэтби, нет. Тропа, по которой я ехала, выведет меня туда, но не слишком ли я рискую?
— Вы продрогли, леди, — говорит старуха, — зайдите, согрейтесь у очага, выпейте горячего вина.
Я привязываю лошадь у крыльца, снимаю перчатки и вдруг слышу за спиной удивленный вздох. Оборачиваюсь и вижу на левой руке старухи такое же кольцо с сине-лиловым звездчатым сапфиром.
Мы сидим в ее убогом домишке и пьем горячее вино из оловянных кружек. Мой промокший плащ сушится у очага. Меня сильно знобит, и я не знаю — от того ли, что замерзла, или от того, что рассказывает сестра Констанс.
— Это женские кольца, милая, — говорит она, задумчиво глядя в огонь. — Никто не знает, сколько их было. Мне точно известно еще об одном. Твое третье. Но, возможно, были еще и другие. Они намного древнее, чем кажется.
— Я думала, ему лет двести-триста.
— Ну что ты! — она смеется скрипучим старческим смехом. — Тысяча лет, а может, и больше. Ты знаешь что-нибудь о крестовых походах, о Палестине? Девятьсот лет назад, при халифе Муавийи[80] в Акко переселились персы, которые жили в Сирии. И принесли эти кольца с собой. Когда-то они принадлежали жрицам матери богов Анахиты[81]. Они дают женщине либо безрадостную, долгую и одинокую жизнь, либо короткую, но с большим счастьем в любви и рождением ребенка. И женщина, которая носит это кольцо, сама может выбрать свою судьбу.
— Я выбрала любовь, — вздыхаю я. — Мы были вместе всего три месяца. Мой возлюбленный погиб, а ребенка у меня забрали, и я не знаю, что с ним. А что выбрали вы?
— Мне девяносто два года. Как ты думаешь, что я выбрала? Жалела ли об этом? Да, и очень часто. Но уже ничего не исправишь. И ты тоже не можешь ничего изменить.
— Значит, я скоро умру? — странно, но эта мысль не вызывает у меня ужаса, только холодное чувство определенности.
— Да, милая. Не знаю, как скоро, но ты умрешь молодой.
Я молчу, грею руки об кружку, делаю большой глоток, озноб бьет меня все сильнее.
— Как мое кольцо оказалось в Англии — не знаю, — говорю я. — Наверно, кто-то из предков прежних графов Скайвортов привез его из Святой земли. Когда их род прервался, оно попало в королевскую сокровищницу. Король Генрих пожаловал его моему отцу вместе с грамотой пэра. А отец отдал мне. А как вы получили ваше кольцо?
Сестра Констанс подходит к очагу, наливает себе еще вина из котелка.
— Ты видишь на мне эту мантию? Я принадлежу к Странноприимному ордену рыцарей-иоаннитов[82].
— Я и не знала, что женщины могут быть рыцарями, — удивляюсь я.
— Не совсем рыцарями, конечно. Они называли нас consœurs hospitalières — даже не сестры, а что-то вроде сестер. Вообще орден был основан еще до крестовых походов. Сначала это была просто христианская община выходцев из Амальфи[83], которые организовали в Иерусалиме госпиталь для пилигримов. Разумеется, там были и женщины, которые ухаживали за больными, готовили еду, стирали белье. Уже после первого крестового похода госпитальеры стали военным орденом, со своим религиозным уставом. Но при этом все равно у них были больницы, странноприимные дома, где никак не обойтись без женщин. А поскольку орден был военным, им приходилось учиться ратному делу наравне с мужчинами. Акко стал столицей Иерусалимского королевства крестоносцев, но там всегда было неспокойно. Рыцари разных орденов враждовали между собой. Не раз генуэзские и венецианские торговцы втягивали их в свои стычки. Однажды все закончилось настоящей резней[84], когда госпитальеры выступали на стороне Генуи против венецианцев, провансальцев и тамплиеров. И женщинам тоже приходилось сражаться.
— Но ведь госпитальеры — монахи, — удивляюсь я. — Как же им разрешалось жить вместе с женщинами?
— Сначала все действительно жили вместе, — улыбается сестра Констанс. — К тому же в орден принимали женатых, вместе с женами. Но, конечно, такое совместное проживание создавало определенные проблемы, понимаешь какие. И поэтому через какое-то время орден оставил для женщин только отдельные монастыри. В Англии — всего два, я была аббатисой того, что в Баклэнде, в Девоншире. Два года назад наше аббатство закрыли, как и все остальные. Одна из наших сестер была родом из Рэтби, и мы с ней поселились здесь. Но в прошлом году она умерла, а я — даже и не знаю, сколько еще проживу. Сестра Агнес была на двадцать лет моложе меня.
— А кольцо? — напоминаю я.
— Кольца были у двух аббатис — в Англии и во Франции. Умирая, старая аббатиса передавала свое кольцо новой. Или когда переставала быть аббатисой — не все выбирали долгую жизнь. По преданию, если женщину похоронить с этим кольцом, она не обретет упокоения, пока кольцо не будет уничтожено. Но никто не знает точно, так ли это, ведь ни с кем никогда этого не случалось. А еще считается, что мужчина, хотя бы раз надевший это кольцо на палец, будет проклят. Если он бездетен — у него не будет сыновей. Если у него уже есть сыновья, его род все равно угаснет через несколько поколений. Но и это проклятье можно снять, уничтожив кольцо. Оправу нужно расплавить, а камень раздробить. Правда, сама женщина, которая его носит, не сможет это сделать: ей дозволено лишь передать его кому-то перед смертью. Другой женщине.
Я рассказываю обо всем, что со мной произошло, — до сегодняшнего дня. Наверно, она могла бы дать совет, но вряд ли он мне нужен. Что бы я ни сделала, моя жизнь подходит к концу — я вдруг чувствую это с невероятной ледяной ясностью. Снова вспоминаю ночное видение — понимала ли я тогда, что вместе с коротким мгновением счастья выбираю такую же короткую жизнь? Вряд ли. А если б понимала — выбрала бы?
— Что ты будешь делать, милая?
— Вернусь в Рэтби, потом домой. Если уж мне суждено скоро умереть, пусть лучше это случится там, чем в незнакомом месте, среди чужих людей, сестра Констанс — или вас нужно называть «мать аббатиса»?
— Какая разница? — грустно улыбается она. — Аббатства уже нет. Лучше просто «сестра Констанс». Да помилует тебя Господь! Твой плащ высох, пойдем, я провожу тебя и покажу кое-что. Ты и так знаешь уже столько тайн — одной больше, одной меньше, неважно.
Мы выходим из дома, и сестра Констанс ведет меня к склону холма, где за кустами прячется вход в небольшую пещеру. В ее руке горящий факел. Отодвинув рукой ветки, она освещает то, что находится внутри, — два больших голубых яйца, которые лежат на подстилке из соломы.
— Это яйца дракона, — отвечает сестра Констанс на мой немой вопрос. — Через четыреста с небольшим лет из них должны вылупиться самец и самка. Когда они станут взрослыми и спарятся, самка снесет два новых яйца, а после этого оба дракона умрут. После того как турки захватили Акко[85], сестры-госпитальерки увезли два яйца в Англию. Не эти — другие. Драконы, которые вылупились, жили в нашем аббатстве в Баклэнде. Небольшие, но очень красивые. С ярко-синим гребнем вдоль спины и радужными крыльями. Самка снесла вот эти два, когда я была еще совсем молодой и только пришла в монастырь. Мы с сестрой Агнес привезли их сюда. Кто будет хранить их, когда меня не станет? Мир идет к концу, моя дорогая…
Я выезжаю на тропу, ведущую в Рэтби, и оборачиваюсь, чтобы помахать сестре Констанс на прощание, но с изумлением вижу, что хижина исчезла. Там, где она была, осталась лишь пожухлая трава. Налетает порыв ветра, и на гриву Полли падает ярко-красный лист клена. Нигде поблизости кленов нет — откуда его принесло? Я беру лист в руки. Прожилки складываются в причудливый узор, напоминающий крест святого Иоанна…
Начинает смеркаться, когда я возвращаюсь в Рэтби. Слуг уже отправили в лес на мои поиски. Среди охотников царит уныние: сэр Генри Грайтон, один из старших герольдов Гербовой коллегии[86], упал с лошади и разбился насмерть. Роджер подходит ко мне, крепко, до боли, стискивает руку и злобно шипит: «Ты ничего не видела и не слышала, поняла? Не дай Бог тебе открыть рот!». Я молча киваю, глотая слезы. Весь вечер он не отходит от меня ни на шаг, сидит рядом за ужином, наблюдая за каждым моим движениям, прислушиваясь к каждому слову. Они многозначительно переглядываются с отцом. На мгновение я жалею, что вернулась, не попыталась убежать, спастись, но тут же понимаю: все напрасно. Даже если сестра Констанс была просто еще одним видением, моя судьба предрешена.
На следующий день мы возвращаемся в Скайхилл. Я снова пленница, запертая в своих комнатах. Наверно, слугам сказали, что моя болезнь вернулась. Меня не выпускают даже в сад, все та же старая Бесси приносит мне еду. Я пытаюсь снять с пальца кольцо, но оно словно приросло. Его можно только передать другой женщине перед смертью, сказала аббатиса. Но кому я могу его передать? Миртл? Она уже его отвергла когда-то. Бесси?
Сколько прошло времени? Не знаю. Я теряю счет дням и даже начинаю думать, что отец и Роджер ничего со мной не сделают — только будут держать взаперти. Но что-то подсказывает: надеяться не на что. Просто слуги видели меня вполне здоровой, и если я снова «больна», должно пройти какое-то время, чтобы моя смерть выглядела более правдоподобной: ведь ни потницы, ни чумы, убивающих за одни сутки, сейчас нет.
Однажды вечером я подхожу к окну. Уже стемнело, только на западе, за деревьями видны последние отблески багрового зарева. Меня мучает нестерпимая тоска, словно ледяная рука сдавила сердце. Завтрашний день — его уже не будет, я это знаю. Как это произойдет? Увижусь ли я снова с теми, кого любила — с мамой, бабушкой, Джоном… с Мартином?
За спиной открывается дверь — служанка принесла ужин: мясо косули с пряными травами.
— Бесси! — кричу я, пытаясь сдернуть с пальца кольцо, но она уже вышла и запирает замок.
В конце концов, они найдут способ, как снять его. Роджер скорее отрубит мне палец, чем похоронит меня с чем-то, за что можно выручить деньги.
Я беру с блюда кусок мяса, источающего острый аромат. Розмарин, базилик, мята — и слабый, но отчетливый запах горечи. Так вот как пахнет моя смерть! Бесси, а не твой ли сын на кухне помогает повару?
Я могу не есть. Могу открыть окно и выбросить мясо в ров. Но это значит, что завтра будет что-то другое. Просто еще один день томительного ожидания. Стоит ли ждать?
Мясо пахнет так соблазнительно. Я впиваюсь в него зубами, сок течет на платье — какая мне, собственно, разница? Съедаю второй кусок, третий, подбираю соус с блюда куском хлеба. Сажусь у окна и жду, глядя в темное, беззвездное и безлунное небо.
Острая боль заставляет меня согнуться. Я молюсь, прося Бога простить все мои грехи и закончить эту пытку как можно быстрее. Слезы градом льются на руки, пламя свечи отражается в капле, упавшей на камень кольца. Звезда ослепительно вспыхивает, и я погружаюсь в темноту…