Эпилог

Три года спустя

— Ты его сейчас задушишь…

Я слышу эту фразу по сотне от каждого члена своей семьи, который видит меня в компании сына; три года просидела с ним в декретном отпуске, оберегая и уча всему, что знаю сама, а теперь вот придётся расстаться…

— А вдруг его там буду обижать? — вытираю растаявший шоколад со щёчки Вани. — Ты ведь знаешь, какие сейчас дети пошли — палец в рот не клади.

— Я уверен, что наш сын сумеет за себя постоять — не зря же я учил его давать сдачи, — со смешком подмигивает мне Демид и подставляет сыну ладошку, чтобы тот отбил «пять».

— Что ты делал? — округляю глаза. — Решил превратить нашего ребёнка в задиру?!

Муж закатывает глаза; с тех пор, как я забеременела вторым, он постоянно жаловался, что я становлюсь истеричной курицей-наседкой. С одной стороны, я понимала, что где-то перегибаю палку, но ведь это мой ребёнок, и я должна о нём заботиться.

— Я всего лишь рассказал, что нельзя позволять другим издеваться над собой.

— Дорогой, — обращаюсь к сыну. — Чему научил тебя папа?

— Если кто-то обидел — надо ответить, — чуть шепелявя, отвечает малыш, и я испепеляю взглядом его отца. — Я хочу взять с собой папину машину — можно?

Демид надарил ему целый автопарк уменьшенный копий настоящих автомобилей; цена за каждую машинку исчислялась четырьмя цифрами, так что я старалась следить за Ваней, когда модели попадали к нему в руки, хотя Демид вообще, кажется, не парился. «Купим новую» — вот его ответ на любое замечание по поводу того, что сын разобьёт игрушку.

Но раз сегодня его первый день в детском саду — пусть возьмёт.

Вообще сын вёл себя на удивление послушно: встал сразу, как только я его разбудила, хотя он у меня соня и обычно просыпается, только если пообещаешь ему что-то взамен — да не какую-нибудь конфету, а именно вещь. Поэтому в его комнате уже не помещались коробки для игрушек — папа очень любит баловать сына.

— Можно, — с улыбкой целую его в лобик, и сын уносится на второй этаж, а я поворачиваюсь к Демиду. — Дать бы сдачи тебе, Пригожин, совсем ум за разум зашёл.

Муж притягивает меня к себе и обнимает за талию; он уже не раздражался или терялся от того, что моё настроение меняется со скоростью две эмоции в секунду, а наоборот научился «укрощать» меня — вот как сейчас. Я сразу выдыхаю и успокаиваюсь, не понимая, как вообще можно на него злиться — он ведь в лепёшку ради меня разбиться готов. Знаю, что такое выходит у меня не специально, и всё равно ненавижу себя за это.

— Я знаю, о чём ты думаешь, — шепчет мне в шею, целуя, и я блаженно зажмуриваюсь. — Выбрось эти глупости из головы, ты ведь знаешь, что я люблю тебя.

— Знаю.

Демид поднимается на ноги и подаёт мне руку; я машинально обнимаю второй рукой уже достаточно округлившийся живот и снова улыбаюсь — скоро в моей жизни станет на одного любимого человека больше. Мы с мужем снова спорим, кто это будет — он хочет дочку, «чтобы было кому покупать платья, раз уж жена отказывается», а я хочу второго сына.

Хотя и против девочки ничего иметь не буду.

Мы специально не узнаём пол ребёнка, чтобы был сюрприз; мать Демида делала точно также, и мы решили последовать её примеру.

— Как ты позволил ей столько просидеть на земле?! — тут же набрасывается на сына Анна Никитична. — Ей ведь нельзя болеть, а земля ещё толком не прогрелась!

— Не волнуйся ты так, любовь моя, — успокаивает её мой подошедший отец. — Демид в состоянии сам заботиться о своей жене. К тому же, она сидела не на земле, а на толстом одеяле, так что нечего опасаться.

Я окидываю взглядом их пару и не могу сдержать радостной улыбки: с тех пор, как папа сделал матери Демида предложение, всё как-то поменялось, но в лучшую сторону. У нашего дома появилась хозяйка — гораздо лучшая, чем пыталась корчить из себя я — а моего отца Анна Никитична взяла под полный контроль. Правда, теперь он редко бывал дома — Демид выкупил акции компании, которую отец когда-то потерял и помогал ему снова вжиться в роль руководителя. Поначалу папа отнекивался — придумывал отговорки, что «это слишком щедро», или что он уже «не помнит, как вести дела» — но Демид сказал, что он влился в процесс, едва они оба успели переступить порог компании. Да и мы все видели эти разительные перемены: отец перестал пить — вообще — и прямо помолодел лет на десять. Мы с моей свекровью не могли ему нарадоваться — наконец-то у него появилось любимое дело.

Точнее, оно вернулось к нему.

Анна Никитична ещё немного поворчала для вида, но улыбнулась и густо покраснела, когда папа поцеловал её в щёку; не думала, что женщины в таком возрасте склонны к проявлению смущения — обычно это достаточно сухие люди, привыкшие скрывать свои чувства от окружающих — тем более члены богатых семей. Но Анна Никитична была словно с другой планеты; Демид очень метко заметил, что таких открытых, искренних и добрых людей встретить равносильно чуду.

Какое счастье, что я живу с таким чудом под одной крышей.

Ну, почти.

После свадьбы папы и мамы — через месяц после рождения Вани — мы с Демидом окончательно перебрались к нему — ненадолго; Пригожин сразу же упёрся, что такая квартира не подходит для воспитания детей — а он хотел иметь, по меньшей мере, двоих — и купил другую, поближе к дому наших родителей и на первом этаже. В ней было три комнаты, не считая гостиной, да и сама по себе она была довольно просторной. Под рукой продуктовые и вещевые магазины, поликлиника, несколько аптек, лучший в городе детский сад и элитная школа — он словно специально подбирал место.

Впрочем, о чём это я — конечно специально.

Вообще за последние несколько месяцев он научился невообразимым образом угадывать мои желания; стоило мне только подумать о чём-то, как он тут же озвучивал мою идею, а мне оставалось только удивляться той связи, что возникла между нами и с каждым днём только крепла. Я никогда не верила в судьбу, считая, что добиться чего-то и создать хорошую семью можно лишь кровью, потом и парой клубков сменной нервной системы, но разве после того, что случилось со мной, можно сомневаться в том, что где-то там есть Кто-то, кто давно расписал за нас всю нашу жизнь? Что есть Кто-то, кто никогда не пошлёт тебе испытаний больше, чем ты можешь выдержать, и, в конце концов, за смирение и безропотное терпение награждает тебя, хоть ты и не обращаешься к нему — даже порой не веришь в то, что он вообще существует?

Я точно не сомневалась.

С верхнего этажа, держась рукой за перегородки перил и перепрыгивая через одну ступеньку, спускается Ваня, держа в руке тёмный внедорожник, который даже в таких крохотных размерах умудряется выглядеть внушительно. Он радостно подбегает ко мне, просясь на ручки, и мы втроём выходим во двор.

— Ты уверена, что хочешь поехать? — хмурится Демид. — Я думаю, Андрей прекрасно справится один.

Я нисколько в этом не сомневалась — особенно после того, как наш водитель вместе со своей женой стали крёстными для нашего малыша — но я не хочу, чтобы мой ребёнок обходился без родителей лишь потому, что их есть, кем заменить.

— Я это знаю, — киваю. — И всё равно поеду.

Из дома выходит отец, чтобы сесть в свою старенькую «Toyota 4 Runner» — естественно, отремонтированную и доведённую до ума не без помощи Демида, и уезжает на работу. Пригожин предлагал ему «отправить на покой эту ржавую рухлядь», но отец наотрез отказался, заявив, что привык к этой машине, и ничего другого уже не хочет. Мужу пришлось смириться с предпочтениями своего тестя, но оставить машину в том состоянии, в котором папа выкатил её из гаража, всё же не смог. Я смотрела на своего мужа и пыталась понять, как такой человек мог обратить внимание на меня — ничего из себя не представляющую серую мышь. Ладно бы я была принцессой какого-нибудь государства — хоть самого маленького — или бы носила титул «Мисс Мира» или что-то в этом роде… Но во мне не было ничего примечательного, и, несмотря на это, Демид стоял сейчас рядом со мной и сжимал мою руку.

— В чём дело? — интересуется муж, заметив мой изучающий взгляд.

— Я тебя не заслуживаю, — качаю головой, со вздохом опуская голову.

Это не способ заставить его «раскошелиться» на комплименты — простая констатация факта.

— Услышу этот бред ещё раз и не посмотрю, что ты беременна — выпорю так, что не сможешь неделю даже думать о том, чтобы сесть. — Ух ты, кажется, я его разозлила; вздыхаю и киваю, хотя на самом деле хочется привести ему с десяток аргументов в пользу своей позиции. — Возвращайся домой, я сам заберу нашего сына из сада.

Муж садится за руль своей машины и весело сигналит нам на прощание; Ваня усиленно машет ему ручкой, в которой сжимает машину папы поменьше, и просит его вернуться с работы раньше, чем он вернётся из детского сада. Мне остаётся только умиляться каждый раз, как я вижу их общение: кто бы мог подумать, что жёсткий и бескомпромиссный бизнесмен дрогнет перед маленьким комочком?

Точно не я, но вот оно — доказательство того, что даже у тиранов есть сердце.

После детского сада я возвращаюсь в нашу с Демидом квартиру; на выходные мы обычно остаёмся у родителей, чтобы была возможность побыть вдвоём, пока бабушка и дедушка присматривают за внуком, и чтобы они не чувствовали себя одинокими. Конечно, Анна Никитична нашла, о ком заботиться и на кого перенести свою любовь, но им всё же нас не хватало, и я прекрасно их понимала. Но, как бы странно это ни звучало, мне нравилась наша квартира, которую с любовью называла домом, и я скучала по тому уюту, который мы сумели здесь создать.

Я трачу почти час, чтобы собрать все игрушки, разбросанные Ваней по дому — в пятницу на это совсем не было времени — а после вхожу в кабинет мужа и кладу на письменный стол документ в тонкой прозрачной синей папке на кнопке. Я не была сильна в бизнесе — особенно в том, что касалось составления документов — но на счастье мне попался толковый юрист. «Меркурий» висел надо мной, словно Дамоклов меч, а Демид и слышать ничего не хотел о его возвращении в его ведение до тех пор, пока его двоюродный брат не развёлся с Евой, которая подначивала его стать партнёром Демида — никак хотела прибрать к рукам половину бизнеса. Мне нисколько не было её жаль — она давно напрашивалась на хороший пинок — но было гадко осознавать, насколько неблагодарными в сущности бывают некоторые люди, имея всё и живя на всём готовом. Демид говорил, что Иван действительно любил её, несмотря ни на что, и ей ни дня не пришлось работать, чтобы содержать себя.

Неблагодарная стерва.

Если это единственная причина, по которой Демид так упрямился, то мне ничто не мешало вернуть ему фирму. Конечно, было здорово присутствовать на важных собраниях и совещаниях, будучи полноправным хозяином, но это и вполовину не так интересно и увлекательно, как та должность, на которой я поработала всего ничего — полгода, если быть точной. Улыбнувшись, выхожу из кабинета и прикрываю дверь; поливаю все комнатные растения, которых в этом доме немало, и отправляюсь на кухню, чтобы пообедать и приготовить на ужин своим мальчикам что-нибудь вкусненькое. Демид обожает мясо по-тайски, которое вымачивается в маринаде из сока лимона, соевого соуса и мёда — получается очень вкусно — а Ваня часто просит свою любимую шарлотку, в которой больше яблок, чем теста. У меня отличное настроение, и неожиданный прилив энергии и бодрости, так что я не вижу ни одной причины не побаловать своих мужчин.

К пяти часам, едва я успеваю вытащить из духовки пирог, открывается дверь, и я вижу перед собой Демида.

Одного.

— Мне кажется, ты кое-кого забыл, — прищуриваюсь.

Может, папа с сыном снова решили меня разыграть? Они это любят.

— Ваня остался у родителей, — заговорщически подмигивает Демид, и у меня вырывается сдавленный смешок. — Я решил, что двух дней наедине с тобой мне мало, потому что на деле мы не бываем наедине.

Я знаю, о чём он говорит: хотя Ваня и остаётся под присмотром бабушки и дедушки, ему довольно часто необходимо наше с мужем общество — показать, как крутятся колёса у машинки, посмотреть с ним мультики, покушать или почитать на ночь сказку. Как бы я ни любила Демида, я не могу сказать сыну, что два дня в неделю не буду уделять ему время — что я тогда буду за мать такая? А в итоге у нас с Демидом практически нет времени, которое мы полностью могли бы посвятить только друг другу.

Но я ни за что не стала бы ничего менять.

Я смотрю, как он медленно приближается, чтобы снова спрятать меня в кольце своих рук и уткнуться лицом мне в макушку.

— Очень вкусно пахнет, — одобрительно бормочет, и вибрация его голоса разбегается по мне россыпью мурашек.

— Голоден? — улыбаюсь ему в грудь: наверно, я никогда не перестану реагировать на него именно так — со смесью смущения и желания.

— Конечно.

Он отстраняется, чтобы поцеловать меня, и садится за стол; в его глазах зажигаются огоньки, когда он видит своё любимое блюдо, и Демид посылает мне полный обожания взгляд. Я молча наблюдаю за тем, как он ест, и получаю умиротворение и покой просто оттого, что он рядом. Конечно, мы любим друг друга так же сильно, как и в самом начале — это весьма убедительно доказывает наличие детей — с той лишь разницей, что теперь наши чувства выражались не только в горизонтальном положении.

Я была счастлива, даже просто видя его — наверно, это и значит «любить».

— В кабинете тебя ждёт сюрприз, — решаю подготовить почву, хотя он ни за что станет ругаться на меня, когда я в положении.

И я очень часто бессовестно этим пользовалась.

— Что за сюрприз? — хмурится.

Я же говорила.

— Договор дарения. Я хочу, чтобы ты снова был единоличным хозяином своей компании.

Муж как-то обречённо улыбается.

— Ты не собираешься сдаваться, я правильно понял?

— Ни за что, — подтверждаю его опасения и получаю в награду тяжёлый вздох.

А кто говорил, что семейная жизнь похожа на сказку?

Хотя моя как раз-таки похожа.

После ужина мы оба подписываем документ, и я наконец-то выдыхаю — пусть сам своим бизнесом распоряжается.

— Знаешь, а ты мне нравилась в качестве директора, — усмехается муж, пряча договор в верхний ящик стола.

— Если ты хочешь, чтобы я тобой командовала — только скажи, — улыбаюсь.

Демид фыркает и притягивает меня к себе на колени; обнимаю его и прижимаюсь щекой к его макушке. Мы всё сможем преодолеть, пока мы есть друг у друга; пока у нас есть наша семья и есть, за что бороться.

Главное, не забывать об этом.

Конец