Глава 19

Глава 19

Салатами занялась Калерия. Еще с утра она поставила вариться темную свеклу, прямо с ботвой, запретивши обрезать ее. И время от времени заглядывала, проверяя. Свекла варилась, Калерия дважды меняла воду и остужала, следуя своему собственному рецепту. И снявши кастрюлю с плиты, слила темный отвар.

— Может, почистить уже? — заметила Виктория.

— Выцветет, — веско ответила Калерия.

— Уксусу добавь и не выцветет, — Ниночка мыла картошку, еще сырую, но и для нее была приготовлена кастрюля.

— Кислая станет, — возразила Калерия.

Владимира возилась с морковкой, которая уже успела подвять, да и была неказистою, кривоватой и мелкой, каждая морковина — с детский пальчик. Сварится быстро, но чистить замучаешься. Перед Астрой же поставили миску с куриными яйцами, которые требовалось освободить от скорлупы и, желательно, аккуратно, потому как ладно салаты, но Калерия их и фаршировать собиралась.

— Ты с толстого бока бей, — посоветовала Ниночка и фыркнула. — А Эвелинка опять от работы бегает. Белоручка…

— У нее спектакль.

— Ага, — Ниночка плюхнула картофелину в кастрюлю. — У нее по жизни то спектакль, то концерт…

— Девочки, не ссорьтесь, — Антонина нарезала колбасу.

Нож в хрупкой ее ручке двигался будто бы сам собою, и на доску ложились тончайшие полупрозрачные ломтики колбасы. Астра с тоской подумала, что у нее так точно не выйдет.

— А кто ссорится? Я ж так… все равно от нее пользы, что с козла молока, — Ниночка пожала плечами и поинтересовалась. — Со шпротами будем делать?

— Будем, — сказала Калерия.

Астра же вздохнула.

И нерешительно тюкнула тупым концом яйца о стол. Работу ей дали несложную, но что-то да подсказывало, что и с нею справиться будет непросто. Нет, она, конечно, может сослаться на занятость и то, что нужна детям, но это будет неправдой. И хуже, что все-то знают, что дети прекрасно обходятся без Астры. Сидят себе в комнате, играют с лоскутками, нитками и прочими сокровищами, которых набралось две коробки.

Святослав…

…был у себя и вполне здоров. То есть, не совсем, чтобы совсем уж здоров, к понятию абсолютного здоровья Астра относилась со свойственным многим врачам скепсисом, но всяко достаточно здоров, чтобы самому о себе позаботиться. Правда, пока его забота выглядела как игра с детьми, но…

На поправку он пошел сразу и резко, будто переломив в себе то нежелание возвращаться, которое, собственно и мешало.

Усталость не ушла.

Она таяла, пусть медленно, но все-таки таяла. И совсем уже не выглядела смертельною.

…только спала Астра по-прежнему с ним.

Во-первых, ее кровать не настолько велика, чтобы хватило места для троих. Во-вторых… странно, но там, рядом с магом, ей было спокойнее. В-третьих… в-третьих, собственно, кому какое дело?

— Резать кубиками? — уточнила Владимира, выхватывая очищенное яйцо из рук Астры.

— А то как еще?

— А маринованных огурцов есть у кого? — поинтересовалась Ниночка. — И торт…

— Лешенька обещал принести, — пролепетала Тонечка, но как-то неуверенно, будто до конца не решив, стоит ли ей возвращать прежнюю маску.

— Илья тоже… — поддержала Виктория.

— Как и Мишка, — Владимира стукнула ножом по доске, разрубая яйцо пополам. — Если все принесут…

— Это ж мужики, — Ниночка пожала плечиками. — Хорошо, если хоть кто-нибудь да вспомнит.

Она выпятила губу и вздохнула, сказав:

— Послать бы их всех и подальше…

— Так уж и всех?

— Живописца этого так точно… пристал, что банный лист… — она отправила картофель в кипящую воду и поспешно закрыла кастрюлю крышкой. — Муза ему нужна… вдохновение… ага, сейчас. Возьму и поверю…

Ниночка помахала рукой над кастрюлею.

— Вот что в тебе такого, что ты всем нужна? — поинтересовалась она, глядя на Астру. — Да не дергайся, Боги милосердные… что ты дрожишь постоянно-то?

— Ниночка!

— Что? Я уже сколько лет, как Ниночка… нельзя людей бояться. Сожрут. А она не понимает. Бестолковая.

Астра вздохнула. И вправду бестолковая.

Только не бояться не выходит.

— Это да… — задумчиво отозвалась Антонина. — Батон маслом мазать или так шпроты положить?

— Маслом, — Калерия подбросила дров в печурку. — А то размокнут, пропитавшись. Ниночка права. Люди, они разные бывают. Есть и добрые, и злые, и равнодушные, и такие, которые чуют, на ком можно отыграться за собственные беды. Подловатые, но… бояться не надобно.

Она аккуратно прикрыла дверцу, пошерудив в плите кочергой.

— Мой замуж зовет, — призналась вдруг Владимира, стянув со стола корочку батона, от которой отщипнула крошечку и в рот отправила. — Уговаривает бросить тут все и уехать…

— Куда? — Виктория помрачнела.

— В Ленинград. Обещает устроить там…

— В библиотеку?

— В научную.

— А ты?

— А я и не знаю, — она вздохнула. — Странно так… его вижу, прямо земля из-под ног уходит, сердце из груди рвется, на все готова, лишь бы с ним рядом. А домой вернусь и отпускает, что ли? И вроде понимаю, что глупо все это, что кому я там, в Ленинграде этом, нужна? Но и тут… до конца жизни одну комнату делить?

— Мы в очереди на расселение, — Виктория вытерла пальцы о фартук.

— Очередь… когда она еще дойдет, да и… не расселят. Будь ты замужем или я, или чтобы вон дети, тогда да. Иногда вот думаю, может, лечь с ним разок и забеременеть? Ладно, если уедет, то и бездна с ним, — Владимира присела на край стола. — Зато у меня ребеночек будет…

— Надумаешь, зелье дам, чтобы точно, — сказала Ниночка, глядя с этакой жалостью. — Но тебе хоть предлагают… а мой Гришка… дурак дураком… ходить продолжает, цветочки носит, смотрит этак, как дитенок на конфету, лепечет что-то про любовь свою. Только этой любови не хватает, чтоб поперек маменькиного слова пойти. Эх, девоньки… а может, ну их всех?

— Не получится, — Антонина разобралась с колбасой. — Не отстанут.

— Думаешь?

— Уверена, — она подняла ломтик и покрутила, проверяя толщину. — Так не бывает, чтобы… им дивы нужны.

— Всем? — в голосе Виктории слышалось сомнение. Астра же подумала, что, возможно, следовало бы принять предложение Анатолия Львовича и уехать.

— Могу ошибаться, но… сами посмотрите. Кто достался Ниночке? Художник. Живописец. И не просто какой-то там, но талантливый и признанный. Член Союза художников, а значит, зарабатывает он изрядно. Квартирку имеет, дачу, может, даже в Крыму. Доступ к спецраспределителю опять же…

— Хочешь сказать, я корыстолюбивая?

— А то, — Антонина усмехнулась. — Хотя скорее уж расчетливая, и это нормально.

Остатки Тонечки, которая о деньгах и вслух упоминать стеснялась, будто бы было в этом слове нечто до крайности неприличное, исчезли.

— Останься ты прежней, разве упустила бы подобный шанс? Тем более он не женат, а значит, можно претендовать на нечто большее, чем жалкая роль любовницы.

Изменилась.

И все здесь изменились. А когда? Астра не заметила.

— Мне вот достался милый добрый мальчик из простой семьи. Работяга, но не глупый, а со стремлениями к учебе, — Антонина говорила об этом с кривою улыбкой, будто насмехаясь, только не понятно над кем, над этим вот мальчиком или над собой. — Эвелине — генерал… хотя каким боком он к дивам, понятия не имею. При его возможностях-то к дивам и без этаких танцев попасть можно. Зато вот ты, Влада, получила симпатичного ученого, как и ты, Викушка… вы не представляете, до чего похожи.

Сестры одновременно пожали плечами, и Астра увидела, что действительно похожи они, несмотря на то, что Виктория вновь выбрала черные одежды, а Владимира красовалась в ярко-желтом платье, перехваченном белым пояском.

— И главное, что все-то они просто-таки жаждут познакомиться… и ладно бы с родней, но с соседями?! Смех…

Антонина вышла.

А за нею вышла и сама Астра, ступая тихо, не потому, что кралась, вряд ли у нее получилось бы, но по привычке своей.

— Заходи, — Антонина стояла у своей комнаты. — Хорошо, что ты пришла.

Хорошо?

Астра не знала. И не понимала, зачем вообще убралась с кухни. И яйца оставила недочищенные, а салаты делать надо, чтобы успели пропитаться.

И фаршировать опять же.

В комнате Антонины на подоконнике умирали цветы. Простые васильки и ромашки, собранные в неказистого вида букетик. Букетик почти осыпался, а вода в вазе сделалась темно-зеленою.

— Кто ты? — спросила Астра, глядя в глаза, и Антонина впервые, пожалуй, не стала взгляд отводить, только поинтересовалась:

— Сильно заметно?

— Да.

— Плохо… уходить все-таки придется. Сядь куда, — она кивнула в угол, на потертое креслице, прикрытое не менее потертым пледом.

В комнате было обыкновенно.

Кровать железная с шишечками. Покрывало. Подушки горой. Кружевные накидки поверх. Вспомнилось, что бабушка аккуратно расправляла складочки на таких вот накидках.

— Тебе меня бояться нечего, — теперь в своей комнате Антонина вновь преобразилась. И Астра с удивлением поняла, что женщина эта совсем даже не юна, что она будет старше самой Астры.

И дело не в седине или морщинах, не было ни того, ни другого. Единственный волос и тот не в счет. Дело во взгляде, холодном, расчетливом.

— Кто ты?

— Какая разница?

Девичье платьице, светленькое, скромненькое, смотрится на ней нелепо, и Антонина вытаскивает из шкафа шаль, набрасывает на плечи и кутается.

— Холодно, — жалуется она. — Как вернулась, постоянно мерзну… и мама вот… тоже…

…она могла бы уехать. Еще тогда, приняв кольцо и наследство Отвертки, которого и в мыслях не позволяла себе называть отцом.

Или кольцо оставив.

Разве это сложно, взять и придумать новое лицо? А там… Крым или Абхазия, или тихая провинция где-нибудь в средней полосе. Какой-нибудь городок из числа тех, что не велики, но и не настолько малы, чтобы жители знали друг друга, и приезжие выделялись.

Новая судьба.

К примеру, учительницы, что приехала по распределению. Бумаги выправить не так и сложно, даже не обращаясь к тем людям, которые должны бы молчать, но не станут.

Ее бы, конечно, искали, но не так и старательно.

А она… она бы приобрела себе домик на краю города, разбила бы сад и жила спокойно. Только почему-то сама мысль о подобной жизни вызывала отвращение.

Дива сидела, выпрямив спину, уставившись зелеными глазищами, и будто видела Антонину насквозь. Так и тянуло поделиться, что сомнениями своими, что недостижимою мечтой о спокойном существовании.

— Со мной что-то не так, — вынуждена была признаться Антонина. Она с ранних лет, с тех самых пор, когда вынуждена была оставаться одна в темной комнатушке, где забивалась под кровать и там сидела, сжимая плюшевого медведя, стараясь не бояться, ведь мама велела не бояться, ненавидела просить. — Посмотришь?

Дива склонила голову. И повторила вопрос:

— Кто ты?

— Меньше знаешь…

Каяться Антонина не будет. И вспоминать тоже… матушка… запах духов и помада, что остается на щеке Антонины алым следом. Строгое:

— Веди себя хорошо, я скоро буду…

Масляная лампа на столе, и огонек под колпаком. Сумрак в углах комнаты. И холод, холод…

— Матушка моя была из числа тех, кому дано ходить подлунными тропами.

— Сумеречница?

— Не знаю… она почти не рассказывала, разве что о силе, которую мы получили.

Дива поднялась.

И до того легкими текучими были движения ее, что возникло преподлое желание сбежать.

…запомни, дитя, верить нельзя никому. Луна живет во всех людях, пусть они и отрицают связь с нею, но лгут все, порой сами веря в собственную ложь.

— Отец — маг. Не из последних, если это имеет значение.

— Не знаю, — пальцы дивы ощущались теплом. — Я тоже многого не знаю. У тебя здесь неправильно.

Она ткнула куда-то под лопатку, и прикосновение это причинило боль.

— На простуду похоже, только не тело болеет, а… дух? — Астра задумалась. — Я не уверена, что получится поправить… чем ты на самом деле занимаешься?

— Проводницей работаю.

— Нет, — не нужно было оборачиваться, чтобы понять: не верят. — На самом деле. Ты не так давно использовала свой дар.

Теперь Антонина ощущала тепло между лопатками. Дива положила растопыренную пятерню на спину, и от этой руки тоже исходило тепло.

— И за него зацепилось… не знаю, что это.

— Дрянь?

Будто оттуда можно вынести что-то иное. Серый перевернутый мир, но… дает особые возможности. И матушка умела ими пользоваться. Она уходила и возвращалась.

Порой не одна, но Антонине не нужно было знать, кто эти люди, больные и бледные, изможденные, часто блюющие в ее, Антонины, горшок. Впрочем, ей он принадлежал лишь на словах, она весьма быстро научилась пользоваться туалетом.

Люди же…

Приходили и уходили. Порой матушка приносила и вещи, короба и коробочки, шкатулки, содержимое которых не предназначалось для посторонних глаз, но… не будь она дитя луны, столь же любопытное, как дети солнца.

Жар проникал в тело, и холод отступал, отползал. Дышать стало легче.

— Возможно, будет неприятно, — предупредила дива. — Постарайся дышать ровно.

Постарается.

Она умеет терпеть боль.

— И еще, — голос дивы доносился будто издалека, будто не стояла она здесь, за спиной. — Тебе нужно или учиться, или быть осторожней. Тот мир опасен.

Антонина знает.

В тот первый раз — ей было лет двенадцать — когда матушка взяла Антонину с собой, она не просто испугалась. Она буквально онемела от ужаса, утратив способность дышать и двигаться.

Серая пыльная равнина.

Серое пыльное небо.

Матушка, превратившаяся вдруг в старуху, тоже серую и пыльную, почти сроднившуюся с этим миром.

Антонина закашлялась, и там, и сейчас, чувствуя, как выходит из легких муть.

— С-спасибо, — холод не пропал, но отступил.

— Не возвращайся туда больше без особой нужды, — сказала дива, вытирая руки полотенцем, что валялось на столе. И руки были чистыми, а вот полотенце съежилось, поблекло, будто разом состарившись.

Да, тот мир берет не только жизнь, но и время.

— Я… постараюсь.

И быть может, у нее получится.

— Постарайся. Иначе умрешь, — это было сказано на редкость спокойно, равнодушно даже. Антонину не пытались испугать, отнюдь, ее просто ставили в известность.

И Антонина поверила.

— Сколько… мне осталось?

— Понятия не имею, — дива вернулась в свое кресло, села, подтянув ноги к груди, обняла себя за колени. И уже иным, извиняющимся тоном, продолжила. — Я многого не знаю и не умею, и вообще слабая… так получилось.

Наверняка, у нее своя собственная история. У всех есть собственная история разной степени поганости, это Антонина уже знала. Как знала и то, что чужие истории ее большею частью не касаются, во всяком случае тогда, когда не имеют отношения к работе.

— Но я чувствую иное. И мертвое тоже. Ты питала своей силой того, кто ушел.

Питала.

И повезло, что он все-таки ушел. Относительно глубины родительских чувств Отвертки Антонина иллюзий не питала. Она вообще довольно рано с иллюзиями рассталась.

— Не ной, — матушка отвесила затрещину. — Тебе всего-то нужно пройти по тропе, взять шкатулку, которую я показывала, и вернуться. Бояться нечего. Пелена мира сотрет все заклятья…

…и Антонина шла.

Дрожала.

Ненавидела себя за то, что слишком слаба, недостойна матери, никогда ничего не боявшейся, и шла. И добралась до той комнаты, где стояла шкатулка, взяла ее и вернулась.

В шкатулке обнаружились двадцать пять рублей и простенькие серьги.

— А теперь верни все, как было, — матушка смотрела спокойно.

— Но…

— Не спорь.

…тренировка.

Теперь Антонина понимает это, как и то, что в комнате и вправду было безопасно. Ее, эту комнату, и выбрали целью именно потому, что ничего-то там не могло навредить Антонине.

Но это она знает теперь.

…может, и вправду уехать? Собраться и… плевать на перстень, который вцепился в палец, явно не желая с ним расставаться.

И на долги плевать.

Отца убили?

У нее никогда не было отца, а Отвертка… с ворами всякое случается, даже с теми почтенными, чье слово само по себе закон. Она вовсе не должна в это ввязываться.

Рисковать собой.

Чего ради?

Кого?

— Не знаю, как, но это связано с тобой, — Антонина все-таки не выпустила шаль из рук. Холод отступил, но и тепла в комнате не прибавилось. Ноябрь все-таки. Серый. Стылый.

Мерзкий.

— Что именно?

— Все… я вожу разные вещи. Для разных людей. Выполняю просьбы. Маленькие…

— Не совсем…

— Не совсем, — не позволила Антонина договорить и добавила. — Со словами следует обращаться осторожно, ведь никогда не знаешь, кто их услышит.

Дива чуть склонила голову.

— Завтра я уйду. Скорее всего. Но сегодня… — она стиснула кулак. — Сегодня пришло время раздать долги.

И тут же, преобразившись, вернув Тонечку, которая почти исчезла, жалобно попросила:

— Поможешь платье выбрать? Я прямо не знаю, какое лучше?

Она вытащила из шкафа два, которые первыми попались под руку, все равно одинаково нелепы и Антонина с удовольствием избавилась бы от обоих. Но Тонечка держала вешалки перед собой.

— Тебе и вправду это надо? — поинтересовалась дива.

— Когда маска дает трещину, удержать ее сложно. С каждой минутой сложнее, — Антонина положила платья на кровать. Пожалуй, вот то, розовое, по-девичьи милое. И к нему прическу с локончиками, надо будет дождаться, когда Калерия снимет кастрюлю со свеклой и успеть сунуться с бигудями. Или вместе с Ниночкиными в одну кастрюлю кинуть? Ниночка предпочитает тонкие косточки, с резинкою, а вот у Тонечки хорошие, толстые.

Антонина попыталась удержать правильные мысли, но те вдруг показались глупыми.

— Тот человек, просьбы которого я исполняла, недавно умер.

— Ты с ним разговаривала?

— Да. Он просил позаботиться о тебе с дочкой. Я попытаюсь, но… многого не обещаю. Я привыкла думать за себя, а уж с другими… так что извини, если не выйдет.

— Ничего.

— Держись поближе к магу, он хоть и кажется хилым, но, поверь, такие куда опаснее боевиков. И в обиду тебя не даст.

— Наверно.

— Точно, — Антонина погладила накрахмаленную юбку, мысленно отметив, что и утюг разогреть следует, и что не только ей, стало быть, на кухне опять очередь образуется. И надо бы поспешить. — Ты ему нравишься. По-настоящему.

И он ей, иначе не смутилась бы.

Дивы, оказывается, краснеют.

Странно, но эта мелочь вдруг привела Антонину в замечательное расположение духа. Надо же, дивы и краснеют…

…когда дива ушла, Антонина забралась в кресло и обняла себя, как не делала давно, понимая, что смысла в этих вот объятьях нет. Но вдруг отчаянно захотелось вернуться в детство, в ту комнатушку на безымянной улице. Улицах. Улицы менялись, матушка никогда надолго не оставалась на одном месте, повторяя, что это опасно, так что да, улицы менялись, а вот комнатушки походили одна на другую…

И почему вспомнилось вдруг?

Тот медведь с глазами-пуговицами, с засаленной шерстью, но теплый и родной, который путешествовал по миру с Антониной, а потом взял и потерялся. Кажется, как раз после ее возвращения?

Или ухода?

Не важно. Главное, медведя не стало, а с ним ушло и то детство, которое у не было. Вернуться бы… она бы точно не стала бросать свою дочь по вечерам, да и по ночам тоже… и вообще… она никогда бы не вывела ее на пыльную дорогу, заставляя идти по ней, свыкаться с уродливым окружением его.

Не стала бы учить лжи.

И лицам-маскам, среди которых легко потеряться.

Не сводила бы с людьми, не вешала бы долги, не…

Антонина сжала кулаки и только тогда поняла, что и платье смяла. Дочка? Какие нелепые фантазии… или… если уехать.

Прямо сейчас.

И вещей не брать. Просто выскочить из дома, скажем, за хлебом и… искать ее станут, конечно, но кому, как не Антонине знать, до чего легко потеряться?