Глава 22

Глава 22

Астре было душно.

Нет, не от жары и не из-за закрытых форточек, тем паче, что из тех сквозило. Из-за людей. Именно из-за этих вот людей, что собрались за столом ради какого-то странного праздника.

Революция.

Мама этот праздник не любила. Нет, праздновала, потому что не стоило выделяться. Но не любила.

— Мы и так слишком иные, — как-то сказала она, прикалывая на белый фартук Астры красную звезду. Звезду Астре дали в школе, куда она и явилась только для того, чтобы звезду получить.

Нет, сперва было торжественное собрание.

Клятва.

И мама, которая увела Астру сразу после, сказав:

— Приличия соблюдены, и больше здесь делать нечего.

Приличия она соблюдала и на праздник, принаряжаясь, принимая красные гвоздики и красные же шары, оставаясь после на недолгие посиделки коллектива…

…чувствовала ли она себя столь же чужой, далекой от прочих, как Астра?

Еще взгляды эти.

Любопытные.

Оценивающие…

Только и успокаивает, что маг рядом. Держит ее за руку, как ребенка, и Астра ему благодарна за это. Она терпит.

И ждет.

Чего?

Сама не знает. Чего-то, что всенепременно произойдет, но… когда?

Первым поднялся Путятин, попросив разрешения закурить, и был отправлен на лестничную клетку. За ним потянулся Матвей Илларионович, который за столом сидел тихо, будто смущался.

Заиграла музыка. Эвелина вынесла старенький граммофон, и скрипящий надсаженный голос запел о любви.

— Позволите? — Алексей протянул руку, приглашая Антонину на танец. И та согласилась.

— А ты… не хочешь? — тихо спросил маг.

— Я не умею, — призналась Астра.

— Могу научить.

— Не здесь.

На нее будут смотреть, Астра это точно знала, а она не хотела, она устала от взглядов.

— Я… посмотрю, как там девочки.

Хороший предлог, чтобы сбежать. Не совсем, ненадолго, она вернется, потому что нельзя оставлять его одного. Он, конечно, маг и даже разума, и опытный, но все равно не справится.

Слишком ослабел.

К девочкам она и вправду заглянула, скорее для того, чтобы убедиться, что обе на месте. Нет, она чувствовала их, но… ей хотелось увидеть все самой.

Сидели.

Играли.

Строили из кубиков дом.

— Откуда кубики? — поинтересовалась Астра, потому что недавно этих вот кубиков еще не было.

— Ингвар принес, — Розочка ставила один на другой. — Сказал, что если что, чтобы кидали… в стену или еще куда. Ну и играть тоже можно.

Астра взяла кубик в руку.

Это, конечно, вопрос, можно ли играть боевыми артефактами третьего уровня, но кидать ими в кого-нибудь и вправду удобно.

— Хотите чего-нибудь?

Розочка с Машкой покачали головами. А Астра с удивлением отметила, насколько они стали похожи, куда больше, чем раньше. И эта вот Машкина хрупкость сделалась совсем уж нечеловеческой, а глаза…

— Так надо, — тихо ответила Машка. — Он придет.

— Кто?

— Тот, кто придет, — Машка закрыла глаза и прислушалась. — Он уже близко.

— Тогда надо уходить, — паника затопила Астру.

Попыталась.

И схлынула, оставив после себя удивительное спокойствие.

— Нельзя, мама, — Розочка спокойно поставила кубик на кубик. — Он не позволит… да и увидишь, все будет хорошо. Правда, Машка?

Та кивнула.

— Ты… видишь?

— Немного. Когда здесь не мешают, — Машка ткнула пальцем в висок. — Раньше путалось. Все. И страшно было.

— А теперь?

— Теперь не так. Дядя Свят запер страх. И шум. Теперь можно разобраться, — она сидела на полу, перебирая разноцветные лоскутки, и выглядела целиком сосредоточившейся на нехитром этом занятии. — Бабушка… тоже… раньше. Видела. Только боялась. Всегда. Назад видеть проще. Впереди путается, но тоже можно. Бабушка боялась.

— Чего?

— Что узнают.

— И что случится?

Машка пожала плечиками.

— Придут. Заберут. Она и маму поэтому ругала, чтобы не забрали… и меня… она не плохая, только… не все умеют не бояться. Я тоже не умею. Сама.

— А если со мной, то умеет, — Розочка дотянулась и погладила Машку по руке. Потом же посмотрела на Астру и сказала: — Ты иди уже…

Наверное, взрослому человеку или не человеку, не стоит слушать детей. Что дети вообще понимают в жизни? И Астра должна была бы настоять на своем.

Забрать детей.

Уехать.

Потребовать защиты, не важно от кого, главное, чтобы надежной, но… она просто кивнула и сказала:

— Если вдруг что-то нужно, зови, хорошо?

— Ты услышишь, — пообещала Розочка.

А в коридоре Астру уже поджидали, хорошо, что не у самых дверей, должно быть, опасались, что, заметив этакую настойчивость, она в комнате спрячется.

И желание было, но…

— Доброго дня вам, — сказал Ниночкин кавалер, кланяясь, и руку протянул, Астра же свои за спину убрала. Не хватало еще, чтобы их всякие тут трогали. Огляделась. Коридор был пуст. — Не волнуйтесь, я хочу только побеседовать…

Художник стоял, перегородив собою путь, и покачивался. Но пьяным он не был. Пьяные люди ощущаются иначе, чем трезвые, поэтому Астра знала совершенно точно: Путятин пьяным не был.

— Дива… впервые вижу диву так близко, — он выдохнул смесь странных запахов — табака и спиртного, и женских духов, и еще чего-то донельзя тошнотворного. — Я много слышал, но чтобы видеть… в Москве не осталось никого из дивного народа. И в Ленинграде… вы теперь держитесь в стороне от городов.

— Что вам нужно?

Его глаза прищурились.

— Я бы хотел написать ваш портрет. В вас есть что-то такое, донельзя нечеловеческое.

— Потому что я не являюсь человеком.

Страха по-прежнему не было, и отнюдь не потому, что он остался там, в комнате, вход в которую Астра закрыла спиной. Страха просто не было.

Самого по себе.

И это тоже казалось странным, потому что еще недавно Астра, встретив подобного человека, всенепременно спряталась бы. И потом бы еще долго уговаривала себя выйти за порог.

Даже в больнице.

А теперь она стояла и ждала.

— Уедем, — сказал он, вставая на одно колено. — Я, как только увидел вас, так и влюбился…

— Ложь.

И это сказать получилось легко.

Путятин поморщился.

— Вы довольно резки. Но… пускай, так даже лучше. Я привык быть честным. Вы поможете мне, а я помогу вам.

— Чем?

— Выбраться из этой дыры. Боги… я в ней всего месяц, а уже повеситься охота. Тоска смертная. То ли дело Москва… — он блаженно зажмурился, Астра же промолчала. Да и что говорить? Он не лгал. — Ленинград тоже хорош, но по-своему… белые ночи, темные воды, эта вот атмосфера, когда кажется, что живешь на самой грани, что еще немного и мир перестанет быть настоящим. Ее надо почувствовать.

— Не мне.

Астра покачала головой.

— Я могу поспособствовать. У меня множество знакомых! Вам выделят квартиру. Хорошую. Хотите, в доме писателей, это несложно, накропаете пару стишков, войдете в число молодых авторов, потом издадитесь по линии малых народов…

— Я не хочу.

— Или еще по живописи. Сейчас много направлений, когда реализма особого не требуется, если опять же двигаться по линии малых народностей.

— Нет.

— Почему? — он был искренне удивлен.

— Потому что мне и здесь неплохо, — Астра огляделась и улыбнулась. Ей ведь и вправду неплохо. В позапрошлом году обои в коридоре переклеили. Сначала сдирали старые, которые отходили тяжело, с хрустом.

Зачищали стену.

Ниночка ругалась, чихала и убегала из дому. Сестры Красновские ворчали. Эвелина жаловалась, что от этой пылищи того и гляди голос потеряет. Но она-то и достала новые обои, светлые с тонкими нитями березовых веточек. Их потом все по рукам пустили, разглядывая и гадая, стоит ли такую красоту на коридор тратить. А Ниночка фыркнула и тоже себе принесла, не с листочками, но с крупными бутонами роз. Бутоны были покрыты тяжелой позолотой, и Ниночка посматривала на всех сверху вниз.

Ни у кого больше нет таких.

Астра тоже помогала клеить. И в коридоре, и Ниночке, правда, держать листы или резать их, и уж тем паче на стену класть, ей не позволили, но вот доверили смешивать крахмал с водой, а потом мазать эту быстро густеющую, желеподобную смесь на полосы.

Ингвар вынес старые дорожки.

А уже потом, на кружке, куда звали Астру, но она побоялась идти — какая она была трусливая дура — сплели новые, из остатков тряпья, и бабушка сама их заговорила.

— Здесь? — кажется, этот человек что-то такое ощутил, что ему категорически не понравилось.

— Здесь, — подтвердила Астра, коснувшись стены.

Дело не в обоях.

В самом месте, принявшем ее, позволившем пустить корни и сохранившем их, такие слабые, изуродованные. Дело в бабушкиной силе, что пропитала стены и потолок, и каждую-то вещь в комнате Астры. Дело в песнях Эвелины, не в тех утренних распевках, которые многих раздражали, но в других, которые она напевала под настроение. И когда напевала, то все в квартире замолкали, тихо открывали двери, чтобы было лучше слышно, и сидели, слушали, вбирали ее силу и тоску.

В самой Эвелине.

В Калерии.

В Ниночке с безобразным ее легкомыслием и эклерами, которые она исподтишка совала Розочке, хотя после хмурилась и делала вид, что не желает иметь ничего общего с дивами. В Ингваре.

Сестрах Красновских.

Даже в Антонине, которая всем врала, но… она имеет право на свою тайну.

Астра вдруг отчетливо поняла все это, о чем пыталась рассказать еще бабушка, но не нашла правильных слов. А может, просто сама Астра не готова была слушать.

Главное, теперь она поняла.

И улыбнулась.

И сказала человеку:

— Это мой дом. Мое место.

А человек вдруг попятился, прижимаясь к стене, словно увидел перед собой что-то… страшное? Или удивительное? Лицо его стало таким… беспомощным.

— А то, что вы хотите, — сейчас, чувствуя, что становится целой, почти как там, в лесу, Астра могла позволить себе великодушие. — Это не лечится. Это ваша природа. Ее не исправят даже дивы. Но вы это знаете.

И по бледности, залившей его лицо, поняла: знает.

— Я… я могу заплатить, — он схватил Астру за руку. — Сколько скажете… только… я не могу так больше! Я… это не природа. Это не может быть природой! Это противоестественно и…

Его глаза вспыхнули.

— Вы просто не хотите! Как остальные! Треклятые твари…

Астра стряхнула пальцы его, что получилось легко.

Покачала головой.

— Надо просто принять себя, — поделилась она обретенным вдруг знанием. — Таким, как ты есть.

— Да что ты…

— Астра? Простите… — Матвей появился вдруг, и хрустнула, рассыпалась защитная пелена, закрывавшая коридор. — Все хорошо?

— Да, — Астра улыбнулась.

А что? У нее как раз было все хорошо. Или будет. Обязательно будет.

Сдавленный всхлип за спиной заставил Матвея обернуться.

— Кажется, — сказал он. — Вы слишком много выпили. Вызвать вам такси?

— …дорогая, ты пойми, что дело не во мне! Дело в науке! — Чуднов говорил жарко и страстно, прижимая Викторию к себе. И еще недавно она была бы счастлива, теперь же только и думала о том, как бы избавиться от тяжелых душных этих объятий. — Подумай, чего я добьюсь! Чего мы добьемся вместе с тобой! Мы уедем не в Ленинград, в Москву… нам дадут квартиру, дачу…

Квартиру хотелось.

Дачу тоже.

Только не с ним и не такой ценой.

— Никто ничего не узнает, — он поглаживал плечо Виктории, полностью увлеченный безумною своей идеей. — Сколько здесь людей! Сейчас еще выпьют, танцы начнутся. Тебе всего-то надо, что вывести девочку…

— И что с ней будет?

Нет, к дочери соседки Виктория любви не испытывала. Честно признаться, она в принципе не испытывала любви к детям, тем паче посторонним, а уж эта конкретная была надоедлива и раздражала несказанно. Но это еще не значит, что Виктория готова причинить ей вред.

— Что? — в глазах Чуднова ей виделся туман безумия.

— С девочкой что будет?

— Я тебе дам конфету. А ты ей. Она уснет. Пока спрячем на чердаке, я смотрел…

…даже так?

И отчего Виктория не удивлена, скорее уж ей мучительно любопытно, что еще она упустила в этом вот человеке.

Милый?

Рассеянный?

Одержимый наукой?

И ведь всё правда, особенно про одержимость.

— Я приготовил сундук. Там одеяла лежат. Укутаем. Она не замерзнет. Чердак соединяется с соседним подъездом, а потому можно будет спуститься тихонько.

Теперь он говорил тише, и руки разжал, но отступить себе Виктория не позволила.

Сволочь.

Какая же сволочь! И не было никакой случайной встречи в библиотеке. И не было архива, который ему нужен, книг. Но была одна дива. И наверняка он сперва пробовал познакомиться с нею, но Астра не заметила. Она вообще редко обращает внимание на людей.

Тогда-то он решил поискать иные варианты.

Ее, Викторию.

Обида подкатила к горлу, запирая дыхание.

— Потом я позвоню… ее заберут, доставят в лабораторию.

— И дальше что?

— Какая разница? — он искренне удивился ее интересу. — С девочкой будут работать. Мы должны изучить особенности их силы, понять, как у них это все получается.

Чуднов махнул рукой, показывая, что именно ему интересно.

— Главное, что, если ты мне поможешь, мы будем вместе. Я женюсь на тебе. Хочешь, уже завтра распишемся?

Нет.

— Конечно, — Виктория выдавила из себя улыбку. Ей вдруг стало страшно, потому что в спокойных глазах Чуднова теперь виделось самое настоящее безумие, то самое, которое сперва не заметно, но тем и опасно. Она ясно осознала, что если откажется, то умрет.

Здесь и сейчас.

Что он, подобравшись к цели столь близко, не отступится.

— Умница, — Викторию ущипнули за щеку. — В конце концов, это все пойдет нам на пользу.

…и потом ее в живых не оставят. Нет, не будет ни ареста, ни суда, но лишь тихая мирная смерть в своей постели, даже не сразу.

Отнюдь.

Он и вправду женится.

Увезет куда-нибудь, подальше от сестры и знакомых, чтобы после принять их соболезнования. Он даже поверит, что Виктория умерла сама, по естественным причинам. Если знаешь, во что верить, то делать это легко.

— Держи, — он сунул кулек с шоколадными конфетами. — Не сейчас только. Позже дай одну или две… лучше, если две. А я дивой займусь.

Виктория кивнула.

И посторонилась, позволив ему выйти из комнаты. Оставшись одна, она прикусила губу, прижалась спиной к холодной стене — а ведь предлагала же Владке ковры повесить, с коврами всяко было бы теплее — и попыталась унять дрожь.

Дрожь не унималась.

Ее трясло и… кулек выпал из рук, рассыпались конфеты, которых оказалось не так и много. «Мишка на севере». Она таких и не пробовала.

Она…

Опустилась на корточки и спокойно собрала конфеты. Не пробовала? И не будет. И… и она не знает пока, что делать, но обязательно придумает.