Глава 36

В одинаковых платьицах, в одинаковых колготках какого-то чересчур насыщенного яркого розового цвета девочки казались близняшками. На лысые головы их нашлись платочки, тоже с розовым узором, от которого обе пришли в одинаковый восторг.

А от восторга Святослав поморщился, но гасить не стал. Эмоции… не все во вред.

И ботиночки нашлись, тоже одинаковые, лакированные, с розовыми вновь же шнурочками и вышитыми блестящей нитью бантами.

— Ужас какая прелесть! — воскликнула Розочка, крутясь перед зеркалом. А потом повернулась к Матвею Илларионовичу и добавила. — Спасибо. А то мама никогда бы сюда не дошла.

— Почему?

Генерал тоже выглядел… пожалуй, что счастливым.

— Потому что всего боится.

Дива слегка нахмурилась. Боялась она, конечно, но совсем даже не всего подряд. Избранно, так сказать.

— Особенно людей. Злые они, — Розочка поставила ножку на носок, потом на пятку. Выпятила губу. Замерла. Вздохнула. И развернувшись к продавщице, что стояла рядом, схватила ее за руку. — То, что ты сделала, плохо очень. Но я помогу. Только больше так не делай, иначе точно деток никогда не будет.

Маргарита только и пискнула.

— Роза!

— Мама, ты сама говорила, что людям надо помогать. А я помогла… тут малость подправить. И она не станет жаловаться.

Ставшие зелеными глаза вперились в Маргариту, которая только и смогла, что сглотнуть.

— Потом, как в животе ребеночек заведется, ты маму мою найди. На всякий случай.

— Х-хорошо…

Розочка кивнула и руку выпустила, вновь крутанулась, уже на носочках.

— И все-таки жуть какая красота!

— Она… всегда такая? — тихо поинтересовался Матвей Илларионович, благодаря которому эта вот «жуть какая красота», собственно, и появилась на люди.

— Она просто еще маленькая, — дива дернула ухом и посмотрела на Святослава. А тот кивнул, соглашаясь, что именно в этом и дело.

Дети на то и дети, чтобы позволено было им немного больше, чем взрослым.

— А шептаться за спиной невежливо, — Розочка уперла руки в бока, сделавшись чем-то неуловимо похожей на Калерию. — И вообще… вам тоже маме показаться надо. Только без всего этого…

Она махнула рукой.

— А то глаза туманит. И всем туманит. И вам тоже. А случится чего, так и не поймете. Будете затуманенным ходить, пока не помрете.

— Роза! — оказывается, дива тоже умела говорить громко.

— Что? Я же правду говорю! Он странный, — она ткнула пальцем в генерала. — Неправильный. Не пойму, чего не так.

Взгляд дивы обратился к человеку, которого этакое признание смутило. А Машка снова испугалась, правда, на сей раз как-то вяло, скорее, просто по привычке. И сама же со страхом справилась. И шагнувши бочком, встала перед зеркалом, погляделась да вздохнула тихонько, неспособная иначе выразить всю глубину счастья.

— Возможно, вам и вправду следует обратиться к целителю, — дива отступила, явно пытаясь спрятаться за спиной Святослава, но после передумала. — Роза… маленькая, конечно, но видит больше моего. И если говорит что-то, то так оно и есть.

— В таком случае, могу ли я рассчитывать… на ваш взгляд?

Просить Матвею Илларионовичу определенно было неловко. Да и чувствовалась теперь в нем некоторая, несвойственная этому человеку прежде растерянность.

— Конечно, — дива кивнула. — Только… не откладывайте.

Почему-то эта идея Святославу категорически не понравилась. Но… кто его спрашивать станет?

Из магазина шли пешком.

Нет, любезный — чересчур уж любезный — Матвей Илларионович, конечно, предложил подвезти, но настаивать не стал.

— Понимаю. Дела, — сказал он, глядя отчего-то на Святослава, и теперь во взгляде этом появилось что-то неправильное, раздражающее. Будто примеривались к нему.

Приценивались.

— Если вдруг помощь понадобится, — он протянул невзрачного вида пуговицу на суровой нитке, выглядевшую так, будто оторвали ее. — Разломите. Маячок. Услышу.

— Спасибо, — а дива не стала отказываться, хотя видно было, что ей в присутствии этого малознакомого человека неуютно.

И вообще неуютно.

Не привыкла она к магазинам. И к обновкам. И пусть даже приняла, что ботинки, что пальто, но проворчала что-то там про долг и вообще… странная женщина. Прежние знакомые Святослава никогда-то не отказывались заглянуть в специальный отдел и там тоже стеснения не испытывали.

А эта…

Одним словом, дива. Что с нее взять?

Взять было нечего.

Кроме самой дивы. И… может, сказать ей про браслеты? Может, оставили их Святославу исключительно, чтобы проверить его? С ведьмами подобное бывает. Да и к чему ему подобное украшение? Он, если и вправду соберется жениться, купит колечко, может, не такое роскошное, как то, которое Эвелине поднесли, но всяко золотое.

Приличное.

Мысли какие-то не такие. Ему бы о деле. О покойнике и друзьях его, с которыми удалось договориться о встрече, благо все они сидели под подпискою, а потому искать долго не придется.

Примут.

Или вот о кружках этих рукодельных, к которым след привел. Ведьмах… угораздило связываться. Ведьмы кого хочешь заморочить способны. Но, несмотря на обычную пакостливость натуры, закон они старались не нарушать.

Разве что по мелочи.

А мертвое ведьмовство — это совсем даже не мелочь. Это… неужели не почуяли бы? Сомнительно. Притворяйся или нет…

— Если много думать, то мозги через уши потекут, — наставительно произнесла Розочка, спугнув такую вдруг логичную мысль.

— Кто говорит?

— Дядя Толя говорит. Врет?

— Слегка преувеличивает, — Святослав взял скользкую ладошку Машки, которая была тиха и молчалива. Она шла, глядя то ли под ноги, то ли на ноги эти, обутые в ботиночки, но главное, что страхи ее слегка попритихли.

И хорошо.

— Ага. Я тоже так подумала. Мозги ведь не жидкие. Это ткань, правда, мама?

— Правда.

— И течь не могут. Вот кровь может. А мозги как? Тем более через уши. Там же перепонка стоит! — Розочка от радости подпрыгнула на левой ноге. А потом и на правой. Забравшись на бордюр, она растопырила руки и пошла, осторожно, пытаясь не потерять равновесия.

— Она сейчас анатомический атлас читает, — сказала Астра. — Помнится, мне он тоже когда-то очень нравился. Еще по сравнительной анатомии если найти, Келлера… но он дорогой очень.

Ничего.

Не дороже денег. И вообще… заявку подать. Пусть Казимир Витольдович ищет, что этот атлас, что другое что, а то и вправду, растет ребенок, учится. А как ему учиться без книг?

Особнячок остался прежним.

Нарядный. Розовый. Окруженный пушистыми облаками цветов, которые с прошлого визита Святослава стали будто бы больше, пушистее.

Посверкивали на солнце окна.

Блестела, словно дождем отмытая, черепица. Пахло вновь же специями, и еще цветами, и еще, кажется, духами, причем резкими, терпкими.

Святослав чихнул, а Машка прошептала:

— Будьте здоровы.

— Ух ты, — сказала Розочка, запрокинув голову так, что легкий вязаный беретик едва не свалился. — Красотища какая…

— Просто ужас? — Святослав не сдержал улыбки.

— Ага… а почему мы тут раньше не были? — Розочка посмотрела на диву, а та пожала плечами, мол, сама не знаю почему. — А что там?

— Кружки.

— Какие?

— Разные, — Святослав не удержался и потрогал пушистый шар бархатца, который покачивался на тонком стебельке. — Цветоводства есть. И еще плетения из соломки. Выжигания, думаю, тоже. Инструмента всякого. Хор…

— На хор не хочу, — Розочка мотнула головой. — С цветами… им хорошо, за ними смотрят, но это скучно.

Для дивы, способной, как поговаривали, каплей силы вырастить лес, возможно.

— А соломку хочу! И еще вышивать. И шить… и тебе тоже шить надо, — Розочка дернула мать за руку. — А то ты не умеешь.

— Умею, — возразила Астра и порозовела, почему-то глянув на Святослава.

— Ага… три иголки потерять и одну поломать. Бабушка говорила, что она просто неспособная. А я вот способная… и Машка. Машка, ты способная?

Машка осторожно покосилась на Святослава, на диву, но все-таки кивнула, явно решив, что спорить со всеми этими людьми себе дороже.

— Погоди, — попросил Святослав. — Закрой глаза. И не сопротивляйся. Тут много людей, а потому надо немного приглушить их, чтобы не мешали. Ладно?

Она кивнула.

И застыла. И не шелохнулась, даже когда он осторожно сдавил хрупкую голову девочки в ладонях. Блок на сей раз Святослав ставил куда как более серьезный, двусторонний, способный защитить и людей от Машки, и девочку от них.

А то ведь ведьмы.

Вечно в них страсти бурлят.

— О, вы решили с семьей к нам? — вот именно эта ведьма не стала дожидаться, пока гости войдут в дом, сама к ним вышла. И при дневном свете растеряла большую часть ведьмовской своей притягательности, сделавшись похожей на обыкновенную женщину, пускай и в дорогом не по чину платье, но все равно упоительно некрасивую. — И это правильно. Но вы рановато пришли, еще почти никого и нет, разве что хористки…

— Я в хор не хочу, — сказала Розочка, ведьму разглядывая препристально.

— А я хочу, — Машка посмотрела на Святослава, решивши, верно, признать его старшим. — Там… когда вместе все. Хорошо.

— Ваши? — поинтересовалась ведьма, закуривая. Курила, к слову, она не тонкие пахитоски, но обыкновенный «Беломорканал», и горький дым его мешался с запахами духов, цветов и специй, образуя вовсе уж невыносимую вонь. Пепел ведьма с обычным ведьминским небрежением к чужому труду стряхивала прямо на цветы.

Цветы не возмущались.

Розочка тоже помалкивала, только рот приоткрыла от восторга, потому как и дом, и ведьма, и все-то вокруг столь необычное, удивительное даже, были просто ужас до чего чудесно.

— Мои, — неожиданно для себя ответил Святослав.

И понял, что и вправду его.

Все.

И дива, которая все еще дичится, сторонится, но все одно больше не видит в нем врага. И Розочка, и Машка, что вцепилась в мизинец Святослава, но уже не столько от страха, сколько оттого, что у нее появилась возможность вцепиться в этот самый мизинец.

— А я племяннице так и сказала, что дура она… да… но молодая, что поделаешь, вот и ищет не то, — докурив, Савожицкая отправила окурок в урну, предварительно затушив о дубовые перила. — Но не переживайте, мешаться не станет. Даже она не станет.

— А кто станет?

— Не знаю, — ведьма посерьезнела. — Неладно стало в последнее время…

— Расскажете?

— Куда ж я денусь.

Она была не просто ведьмой.

Старшей.

Бывает такое, что старшей становится не самая сильная, в конечном итоге ведьмовская сила исключительно от знаний зависит. Или опыта. А и того, и другого у Савожицкой имелось достаточно. Как и честолюбия, которое когда-то не позволило смириться ни с собственной слабостью, ни с положением обыкновенной провинциальной ведьмы, пусть глубоко уважаемой, но все же…

— Идите погуляйте… Аннушка! — крикнула ведьма, и на зов ее отозвалась девушка столь красивая, что просто дух заняло. — Пригляди за малышами. Ученица моя. И наследница.

— Не Ниночка?

А ведь девочке лет пятнадцать. Это Святослав понял, когда слегка… отпустило. Пожалуй что. Только-только в силу входит, еще не понимая, что ей дано, но уже чувствуя и свою привлекательность, и власть над другими. Вон, потупилась, играя невинность, взмахнула крыльями ресниц, поглядела будто в сторону.

На кого другого подействовало бы. А вот Святослав отряхнулся от наваждения.

И услышал, как Розочка очень-очень тихо произнесла:

— А бывают прыщавые ведьмы? — и поглядела так, изучающе, отчего улыбка прекрасной Анны слегка поблекла.

— Идите уже… и не вздумай шалить, — Савожицкая махнула рукой, выпроваживая из кабинета людей лишних. — И вы за Аннушкой приглядите, а то взяла моду. Нет ничего хуже, чем молодую ведьму блюсти. Кровь кипит, тело просыпается, а с ним и дурь всякая… сестру я недоглядела. И с Ниночкой не вышло. Силы в ней мало, но то не беда. Сила… она со временем появляется, если работать, но Ниночка работать не то чтобы не любит… никто не любит. Скорее уж она никогда-то не сделает больше, чем надобно. А то изо всех сил постарается сделать поменьше… обычная беда. Люди ленивы. И не люди тоже. Чаю хотите?

— Ведьминского? — поинтересовалась Астра. — Есть… укрепляющий?

— Устаешь?

— Очень.

Святослав вдруг почувствовал себя лишним.

— Идем, дорогая… и укрепляющий есть, и от простуды… и надобно было Ниночке сказать. Я с ней перемолвлюсь, а то ведь не дело… и тебе не дело… оно, конечно, полезно время от времени до дна силу расходовать. В пустой колодец больше прибывает, но надо же осторожнее быть…

…странно, но ни место это, ни женщина, с которой Астра прежде не встречалась, не вызывали отторжения. Скорее напротив, ей здесь нравилось.

Почти как в госпитале.

Нравился полумрак, что свил в доме гнездо. И запахи. И звуки. Смех девочек, доносившийся откуда-то снизу, и звонкий голосок Аннушки… нет, Аннушка, пожалуй, не нравилась.

Красивая.

Куда более красивая, чем Астра. И не удивительно. Сложно было бы представить женщину, которая была бы менее красивой, чем Астра. Прежде это понимание нисколько-то не задевало, напротив даже, она, Астра, принимала собственную нехорошесть как некий непреложный факт, а тут вдруг…

И на мага она глядела так… и он тоже в какой-то момент отозвался на взгляд.

Почти.

— Не ревнуй, — ведьма по-свойски подхватила Астру под руку. — Вы тут оглядитесь, а мы пока о своем, о девичьем…

И хихикнула.

— Я не ревную, — сочла нужным сказать Астра, пока ведьма себе не надумала всякого. Но от сказанного та лишь отмахнулась.

— Аннушка молоденькая, глуповатая пока… нет, голова у нее есть, но у всех молодых она через раз работает, если не реже. Ей твой маг без надобности. Ей силу показать охота.

— Он не мой.

Маг остался где-то позади, в доме, но вновь же беспокойства по этой причине Астра не испытывала. От ведьмы пахла травами и силой, и еще чем-то до боли знакомым, почти как от бабушки.

— Пока не твой, но захочешь — твоим будет, — Савожицкая отперла дверь, и не только ключами. Пальцы скользнули по косяку, стирая паутину заговора. — Он на тебя смотрит. И не только на тебя. Тоже ломаный-переломаный… время такое, девочка, целых почти не осталось. Да и к чему… те, которые целые, ломаных не понимают. Боли. Страха. Всего остального…

Голос ведьмы сделался напевен, он окутывал, успокаивая.

И хотелось всецело довериться и ему, и этой вот женщине, что втолкнула Астру в свой кабинет и дверь притворила, заклятьем закрепив.

— Я… я не понимаю.

— Себе не лги, — покачала головой ведьма и, повернувши ключ в замке, велела. — Садись вон… на пол садись. Серафима тебя держала, да выправить не сумела. Не в ее это было силах.

— И не в ваших.

За бабушку стало обидно. Да и вообще вдруг обидно, будто ком в горле стал.

— И не в моих, — согласилась ведьма. — И даже те, которые твоего рода, вряд ли смогут что-то исправить.

— Тогда зачем… все?

— Серафиме многое дано было, но многим она за дар свой заплатила. Потому тело она выправила, а душу трогать не рискнула. И я не буду. Я только страхи твои заберу.

— Все? — Астра не сводила взгляда с женщины, в которой теперь больше было ведьмовского, нежели человеческого. И ведь не скажешь, что изменилось-то.

Лицо прежнее.

А взгляд…

— Все не сумею, но некоторые — да.

— Зачем?

— Дивам время вернуться. Драконы нашему миру чужими были, оттого и выродились. Кровь их огненная — яд, которых самих же и вытравил. А вы — другое дело. Ваша сила миру нужна, без нее ему плохо и мы, ведьмы, как никто это чуем.

Она расстегнула пуговички и ловко стянула шелковое платье свое, оставшись в нижнем белье.

— Мять не хочу. А до остального… мир меняется. Он не справляется с собою, переполняется силою, которую некому брать. А от силы этой родится всякое… дурное. Как уродцы у больной бабы. Они и жить не способны, и умереть не могут. Ты ведь понимаешь?

Астра осторожно кивнула.

Не то чтобы она все понимала, скорее… чувствовала? Пожалуй, что так.

— Я хочу, чтобы ты, девочка, жила. И чтобы дочка твоя. И чтобы другие дети, не важно, какой крови. И чтобы больше их становилось, чтобы крепли корни дивьего дерева, возвращались дивьи леса, тогда и пакости всякой меньше станет… — глаза ведьмы сделались желты, что янтарь. — Но сейчас ты боишься, а потому откажешь магу. Он же гордый и уйдет. И никому от этого хорошо не будет.

Взлетели руки белыми крыльями.

— Закрой глаза… люди всякие есть… есть хорошие, есть плохие. Есть те, что ни жизни, ни крови не пожалеют, а есть и те, что последнюю кроху у голодного изо рта вынут и радоваться станут собственной ловкости… слушай меня.

Астра слушала.

Ведьма же пошла, осторожно ступая по желто-красному ковру. И вдруг ожили тканые листья, и запахло лесом, живым, осенним. И запах этот одурманил.

— …не в людях дело… но в тебе… не спеши верить каждому, но и не прячься от всех… боль по ниточке, по капельке… плачь, если выйдет.

Не выйдет.

Никогда-то не выходило.

— Не держи в себе…

Листья кружат, будто ветром невидимым подхватило, подняло, заслонило от мира. И в коконе этой ненастоящей листвы спокойно. Это спокойствие давит, заставляя острее ощутить свою слабость.

И страх.

А ведь обещала, что заберет.

— Как заберу, если ты не отдаешь? — голос ведьмы шелестел, вплетаясь в песню ветра. И в ней, помимо этого голоса, было много иных.

…Серафимы Кузьминичны.

— …сиди смирнехонько и носу не высовывай. Ясно? На вот тебе горбушку. Бери-бери… ишь, выхудла, кости одни остались. И глаза. Прикрой. Морок на тебя наводить стану, а то мало ли… с мороком всяко спокойнее.

Сила у Серафимы Казимировны течет, что вода.

Ледяная.

И лед этот обжигает, заставляет кривиться от боли.

— Терпи… тебе оно на пользу. Любая отрава, она и яд, и лекарство… мне вот яд, а тебе, глядишь, и поможет. Спи уже, вижу, что устала… и поплачь. Нет? Вот же, упрямая… слезы нужны. Когда рана кровит, то кровь из тела дурное выносит. Так и слезы душу очищают, дают ранам затянуться…

Она пытается плакать, но не выходит.

Глаза сухие.

Душа… тоже.

…шепот уносит.

— …дорогой, мне кажется, что ты позволяешь себе высказываться… чересчур уж резко, — матушкин голос доносится из-за запертой двери. — Что будет, если твои слова истолкуют превратно?

От матушки пахнет духами.

Тяжелый запах, но ей идет. В памяти Астры этот запах прочно увязан с гладкостью атласа, с мягкостью матушкиной кожи, которая бледна.

В белых волосах поблескивают камни.

Их немного, но вовсе отказаться от драгоценностей матушка неспособна. Она наклоняется, чтобы поцеловать Астру.

— Веди себя хорошо, милая. Скоро вернемся.

На отце черный фрак. Он уже натянул перчатки. Но тоже склоняется, чтобы поцеловать Астру. Треплет ее по волосам.

— Совсем большая стала… поедешь завтра в клинику?

Конечно.

И Астра поспешно закрывает глаза, чтобы это завтра поскорее наступило. Быть может, ей даже позволят не только смотреть, но и поделиться силой с кем-нибудь.

Не будет завтра клиники.

Ночью родителей заберут. И нянька исчезнет. И…

Душа треснула, снова, по старой ране, на сей раз едва не пополам, отворяя запертую боль. И слезы потекли потоком, с которым Астре было никак не справиться. Она пыталась их запереть, вернуть, понимая, что так неправильно, но не умея иначе.

— Плачь, — прошептал ветер голосом ведьмы, и в нем почудилось сочувствие, но это неправда. Все знают, что ведьмы не умеют сочувствовать.

А дивы — плакать.

Конец первой части