Глава 9

Ниночка разглядывала нового жильца через лорнет. Лорнет она нашла в театре и прибрала, здраво рассудивши, что, если иные люди не могут за вещами уследить, то это не Ниночкины проблемы.

Лорнет был хорош.

На ручке резной, щедро позолоченной, да и сам крохотный, будто игрушечный. Самое оно, что нужно, чтобы интеллигентность свою показать, если уж очками не обзавелась.

Мысль эта, донельзя здравая, посетила Ниночкину голову, как водится, в самый неподходящий момент: когда Ниночка разогревала солянку.

Она даже замерла.

На минуточку.

Моргнула, удивляясь тому, как прежде не додумалась-то! Очки! Вот чего ей не хватало в этой жизни для того, чтобы жизнь наладилась!

— Доброго дня, — новый жилец Ниночку тоже разглядывал и с интересом, к чему она в принципе была привычна, а потому милостиво кивнула, показывая, что очень даже не против этакого интересу.

Лорнет качнулся и замер, уставившись стеклянным глазом в кастрюлю, содержимое которой вид имело до крайности неприглядный. Нет, готовила-то Ниночка распрекрасно, все ж хоть слабенькая, а ведьма. А что за толк от ведьмы, даже борща сварить не способной?

Но солянка — это не борщ.

Застывая, капуста слипается, схватывается жирком, словно речушка наледью. И в ней этакими лодчонками, замирают куски сальца, резаные сосиски, куски колбасы.

Впрочем, снизу зашипело, заскворчало.

— Свят, — представился жилец и носом дернул, хотя пока солянка и не пахла даже. Покосился на кастрюльку, а после и на Ниночку с ее лорнетом, который она поспешно подняла, то ли заслоняясь от этого вот… то ли красуясь.

— Ниночка, — произнесла Ниночка серьезно. На всякий случай.

Если она и вправду решит в ведьмы податься, то серьезность тренировать надобно, пусть не на кошках — к кошкам ведьмы относились с немалым уважением — то на соседях.

И подбородок подняла выше.

И лорнет тоже.

Неудобно. Вот недаром его потеряли. А за очками Ниночка сходит. Это ж всем известно: стоит на нос очки нацепить, и уже не просто так буфетчица, но глубоко интеллигентная особа. Правда, с очками если, то в зубах ковыряться несподручно, но тут уж Ниночка что-нибудь да придумает.

Можно ведь тишком.

Пока никто не видит.

— Очарован, — низким голосом произнес Свят. — Не думал, что здесь встречу столько очаровательных дам…

Комплимент был встречен еще одним кивком, правда, мысленно Ниночка поморщилась. Кто ж так комплименты-то делает? Очаровательных дам… нет, Эвелинка симпатичная, это да, но вот остальные… в каком месте они очаровательные?

А еще и дамы.

Меж тем солянка потихоньку разогревалась, таял жирок, отходила капуста, и сладкий аромат ее заполнял кухоньку, заставляя Свята дергать носом.

Ниночка же маялась.

Угостить?

Или обойдется?

Не то, чтобы солянки было жаль. Все одно она столько не съест, а на завтрашний день у нее котлеты имелись, свежайшие, из телячьего фаршу, которого в буфет завезли всего-то семь кило, и на все семь желающие имелись, да только Ниночка, не будь ведьма, додумалась добавить в фарш булочки.

Яичек.

Жменьку манное крупы. Оно хуже не стало, просто…

…дело не в солянке или котлетах. Дело в конкретном мужском экземпляре, который сидел в опасной от Ниночки близости и старательно ей улыбался, то ли еды выпрашивая, — вечно они голодные, — то ли просто пытаясь показать интерес свой. И вот как ей быть? Покормишь, потом привяжется, станет следом ходить, вздыхать, комплиментами мучить.

Или вот таскать свои гвоздички да пялится с печалью вселенскою во взгляде, как несчастный Гришенька, который вот повадился Ниночку с работы провожать. Мол, у нее сумки тяжелые. Конечно, тяжелые, она ж при буфете работает, с чего им легкими-то быть? Но своя-то тяжесть не тянет.

А Гришенька, пусть добрый и старательный, но глуповат.

Станет вопросы задавать.

Или еще чего…

Она мотнула головой. Ну его, комсомольца недоделанного, от которого кроме гвоздичек взять нечего. В этом плане жилец выглядел ненамного перспективней. Не молод. За тридцать точно, может, чуть и больше, но седины в волосах нет. Не то, чтобы нездоров, болезни Ниночка не чуяла, скорее уж этакую характерную усталость, что появляется в людях, которые долго и тяжко работают. От этой простым отдыхом не избавится.

Кто он?

На рабочего не похож. Руки чистые.

Военный? Если так, то не при больших чинах, иначе одною бы комнатенкой, куда Ниночка, говоря по правде, нос сунуть пробовала, но благоразумно отступилась, почуявши угрозу, не довольствовался бы. Жены нет. Детей нет.

Подозрительно.

— А вы чем занимаетесь? — поинтересовалась Ниночка, глянув искоса, пытаясь разглядеть приметы женатости или хотя бы обыкновенного женского присутствия. Но нет… одежонка на нем чистая, но не глаженая, и рубашонка на локте, конечно, штопана, однако как-то грубо, наспех. Женщина бы аккуратней латку поставила и уж точно не взяла бы голубенькую для красно-черной клетчатой ткани.

— Да… служу понемногу. Вот, в милицию приписали, — ответили ей.

И латку потрогали.

В милицию… с одной стороны, конечно, почетно, а с другой, вон, соседушка, сколько лет при чинах, а об расширении только и мечтает, не говоря уже о собственной квартирке.

— А вы?

Нет, Ниночке этакий поклонник ни к чему.

Да и… подсказывало ее чутье, что не все-то так просто, что появился этот вот человек не в то время, и вполне себе способен он присутствием своим поломать Ниночкины жизненные планы, как некогда папенька, чтоб ему на его хуторе икалось беспрестанно, поломал планы Ниночкиной матушки.

Ну уж нет.

Постановив себе в самом ближайшем времени заказать очки, а лучше сразу две пары, для пущей интеллигентности, Ниночка отложила лорнет и кастрюльку с огня сняла. Благо, содержимое ее уже булькало и ничем-то не походило на то скучное, липкое варево, которое Ниночка извлекла из холодильного шкафа.

— Слышал, вы в буфете работаете? — не унимался Свят и поднялся поспешил стул отодвинуть.

С манерами, стало быть.

Манеры — это хорошо. Но мало… очень мало…

Часов нет, даже самых простеньких, не говоря уже про серебряные, которые Василий Васильевич давече изволил долго показывать, хвастаясь, что подарены они ему были не просто так, но самим главой области за немалые заслуги.

И чеканка имелась.

…и жена тоже.

Странным образом разговор с тетушкой заставил-таки Ниночку о будущем думать.

— Работаю, — сказала она, взмахнув ресницами и решила для себя, что кавалера гнать не стоит. Приваживать она тоже не будет, но…

…мало ли, как оно еще повернется. Все ж, если вдруг рано сгорит ее ведьминская красота, то хоть выбор останется между Гришенькой с его отдельною квартирой, отягощенною родней, и этим вот, пусть без квартиры, но и без родни.

— А вам отовариться надо? Или во поддержание беседы? — она поставила кастрюльку на дощечку и сняла с полки две тарелки. — Солянку будете? Сама готовила.

— Тогда с превеликим удовольствием, — Свят смотрел с должным восторгом, что несколько примиряло с общею его неказистостью. — Но если только вы расскажете мне…

Он наклонился и появилось во взгляде что-то этакое, заставившее Ниночку замереть. Неловко дернулось в груди сердце, и застучало так, предупреждая, что не стоит шутить с малознакомыми мужчинами, что шутки эти самой Ниночке боком выйти могут.

— …о театре, — закончил он со вздохом, от которого у Ниночки пятки зачесались.

Влюбляется она, что ли?

Или в туфлях дело? Туфли были куплены с рук и слегка ношены, но аккуратно, а просили за них сущие гроши, и вот Ниночка не устояла. И кто бы устоял против бледно-розовой кожи, аккуратного каблучка и пары бантиков, украшенных серебром?

— Простите, но откуда мне о театре знать?

Туфли она надела на работу, исключительно, чтобы позлить Валентину. Сменщица была завистлива, некрасива, а еще имела дурную привычку распускать сплетни.

Про Ниночку.

— Мне кажется, что такая женщина, как вы, не может чего-то не знать, — с уверенностью произнес Свят. И вот как оказалось, что он, только-только сидевший за столом, оказался подле Ниночки.

Близко.

И ручку поцеловал. И… Ниночка почувствовала, что чешутся не только пятки, но и коленки. То есть, не совсем, чтобы чешутся, скорее ощущается в них некая опасная слабость нехорошею приметой грядущей влюбленности.

А нужна ли она Ниночке?

Отнюдь.

Какая влюбленность, когда ей учиться надобно?

— Что ж, — она забрала ручку из цепких пальчиков и смерив Свята иным взглядом, в котором появилась изрядная толика сомнений, сказала. — На самом деле знаю я немного… это вам Линку поспрошать надо.

— Тебе.

— Тебе, — она моргнула и подумала, что очки прикупить нужно обязательно, и не только из повышения уровня интеллигентности образа, но и чтобы спрятаться от этаких вот пронзительных взглядов.

Нельзя Ниночке влюбляться.

Никак нельзя.

От влюбленной ведьмы одни беды и пользы никакой.

— …но я так… что я знаю… простая буфетчица… — пальчики сами собой подхватили белый локон, натянули, закрутили. Задрожали ресница…

…тем более в такого вот, непонятного и потому опасного своею непонятностью.

Ниночка знала много.

То есть, пожалуй, даже слишком много. И с радостью знанием делилась.

— А он, представляешь, и говорит… — Ниночка ткнула вилку в гору солянки, которую ела с немалым аппетитом. — Что, мол, будешь дальше носом крутить, во второй состав переведу, а то и в третий. И никто тебе не поможет!

Она повернула вилку и на личике ее прехорошем появилось выражение столь хищное, что Свят вздрогнул.

— А потом, погань этакая, еще мне грозился.

— Чем?

— Жалобою, само собой. Чем они все грозятся. Мол, что служебные обязанности не исполняю, клиентам грублю и бутерброды у нас заветрились. Ну заветрились. Бывает же ж. Я ж их не ответрю.

Свят поспешно кивнул, соглашаясь, что сие не в Ниночкиных силах.

— Я ему так и сказала.

— А он?

— Хамло, — Ниночка сморщила носик. — С кем только порой дело иметь приходится!

Она говорила.

О театре.

И людях, которые в этом театре обретаются. И вовсе не служители они муз, как некоторые полагают, но обыкновенные существа со своими страстями и страстишками. Жадные, что до славы, что до денег. Завистливые. Склонные учинять друг другу пакости, порой совершенно без выгоды, что самой Ниночке было не понятно.

— …и поклонников у нее столько, то захоти она, давно бы съехала… — Ниночка закатила очи. — Но она ж у нас правильная, себя блюдет… аристократка…

— Кто? — Свят спохватился, что, задумавшись, упустил нить разговора, который сам же и затеял, ибо показалась ему Ниночка именно тем источником, с которым стоит начинать работать.

Сплетни она любила.

Памятью обладала по-ведьмински отменною. Да и наблюдательна оказалась, подметивши пару интересных моментов, правда, Свят не был уверен, что они имеют отношение к его делу.

Ничего, ОБХСС заинтересуется.

Потом.

— Линка, — Ниночка крутанула вилку. — Дала бы Макарскому и была бы в шоколаде. А она мается, будто между ног у нее слиток золотой.

Ниночка фыркнула.

— А Макарский это…

— Худрук. Он, конечно, долдон редкостный, но уж ради дела можно было бы и потерпеть. Ну… хотя… она ж привыкла, что звезда… раньше-то при театре кто главным был?

— Кто? — послушно повторил вопрос Свят.

— Васильева держали. А он еще с Линкиной бабкой знакомство водил. И не просто знакомство, как говорят, хотя… наши шепчутся, что до самое смерти ей ручки целовали… старухе.

Это тоже было удивительно для Ниночки и никак-то не вписывалось в концепцию ее мира.

— Вот… ну и само собой, Линку он не бросил. Скоренько на первые роли вывел. А она и рада стараться, звезда наша…

Теперь в голосе слышалась ревность.

— А если подумать, я чем хуже? Меня вон на сцену пусти, тоже чего надобно изображу. А Линку поставь за буфет, так мигом доведет до растраты…

— Значит, пришел Макарский?

Работать с Ниночкой было легко. Ее не приходилось контролировать, да и давить нужды не было, всего-то и дел — задавать вопросы, изредка помогая Ниночке забыть о ненужном и сосредоточиться на том, что было интересно. Не ей, само собою, Святу.

— Пришел… из Москвы прислали. Сослали, — Ниночка скорчила рожицу. — Его великого в нашу провинцию. Это тетушка сказала, что спровадили от греха подальше. Скандал там какой-то приключился, а какой не знаю толком. Наши шепчутся, что актриску снасильничал, а она утопилась. Или повесилась. Или закололась?

Ниночка ненадолго замолчала, явно раздумывая, которая из версий наиболее близка к правде.

— Правда, Автюхин, который из бухгалтерии, уверен, что Макарский просто-напросто проворовался. Говорит, что этих актрисок каждый год из-за любви самоубивается бессчетно, потому что дуры…

Ниночка вздохнула и продолжила.

— А вот деньги — это совсем другое. Да… так вот, Васильев-то помер еще когда. После него пару лет держались, то Титюхин, то еще кто, но они все Васильевские, а значит, звезду нашу берегли. Оперы там ставили или еще чего, чтоб она к людям пела. Она и пела. Поет Линка так… красиво.

Признание это далось Ниночке нелегко.

— А вот потом как Макарский приехал, все и переменилось. Он что? Он к столичным привык. Ну и пошел резать. Сказал, кому тут в провинции оперы эти нужны? Народ их не любит. Искусство должно быть простым, народу понятным. Ну и напихал комедий всяких. Комедии у нас любят.

Ниночка задумалась, выпятив нижнюю губу.

— И ведь правый был, — сказала она с неохотой. — На комедии пошли… так пошли, что теперь билеты по блату доставать надо. Только Линке с того не легче. Ее в комедии пихали по первости, пока Макарский тут осваивался, да только типаж не тот. Это он сказал… ну и начал потихоньку… сперва роль Линкину другой отдал, потом… она-то сразу сообразила, к чему все идет, и принялась в Москву мотаться, на прослушивания.

— Неудачно?

— Ага… у Макарского, хоть и уехал, но связи-то остались, вот и гадит он помаленьку, хотя, конечно, подло это… да… а ей так прямо и сказал, что если и дальше будет кочевряжится, то и вовсе… — Ниночка махнула рукой. — А что делать… жизнь — она такая…

Эта мысль окончательно заставила ее замолчать.

Ниночка села, сгорбилась, задумавшись о собственных бедах. Она и сидела, ковыряясь вилкой в холодной капусте, уставившись взглядом в тарелку, а вот Свят поднялся.

Макарский…

…о Макарском он пока не знал ничего. Но выяснит. Объект числился заядлым театралом. Мог быть знаком? Скорее не мог быть не знаком. И о чем это говорит?

Пока ни о чем.

Свят был слишком опытен, чтобы делать выводы.

А при выходе из кухни он столкнулся с дивой. И ледяной взгляд ее не оставил сомнений: она не просто слышала разговор. Она… поняла чуть больше, чем следовало бы.

— Очень рассчитываю на ваше благоразумие, — сказал Свят, приняв решение быстро. Делать вид, что ничего не произошло, было бессмысленно, как и говорить, что она ошиблась.

Белесая бровь приподнялась.

— Объяснитесь, — сухо сказала дива.

И это отнюдь не было просьбой.