Глава 16

«Что там по нынешним законам светит за незаконное хранение оружия?» — промелькнула мысль. Я прокручивал в голове различные варианты выхода из возникшей ситуации. Остановился на том, что буду косить под дурака: твердить, что нашёл обрез и несу сдавать его в милицию — этот способ решения проблемы пришёл на ум одним из первых и показался оптимальным. Листья тополей зашуршали над моей головой, будто изображали смех. Мне и самому хотелось улыбнуться: уж очень нелепая получилась сцена, и слишком серьёзными выглядели лица остановивших меня дружинников.

— Свежая, — сказал черноволосый. — Сегодняшняя.

Он переступил с ноги на ногу.

— Ещё не прочёл? — поинтересовался рыжий.

Стрельнул в меня взглядом.

В моём горле застряли уже мысленно составленные фразы «признания» о «случайной» находке «ничейного» огнестрельного оружия и о «стремлении» отнести его в милицию — «выполнить долг советского гражданина и комсомольца».

— Кого? — спросил я.

Вытер о ткань футболки вспотевшую ладонь.

— Газету.

Рыжий дружинник показал на лежавший рядом с чемоданом еженедельник «Футбол-Хоккей» (тот приподнял края, будто паруса — грозил сорваться с места при сильном порыве ветра). Продолжал теребить усы, словно вдруг разволновался.

— А!..

Я аккуратно накрыл деревяшку приклада книгой Островского. Сдержал желание немедленно захлопнуть чемодан, щёлкнуть замками.

— Так… — сказал я. — Немного почитал. Просмотрел фотографии, заголовки. И турнирную таблицу.

Парни синхронно вздохнули — разочаровано.

Мне почудилось, что их плечи поникли.

— Жаль, — сказал рыжий. — А мы не успели купить. Задержались там… с одними. Ведь знал же, что нужно было первым делом к ларьку идти!..

— Прямо перед нами последнюю забрали! — сообщил его напарник. — Представляешь?

Черноволосый дружинник кивнул в сторону ларька «Союзпечать», где снова выстроилась очередь: минуту назад прибыл очередной автобус. Дёрнул плечом — будто от досады. Его тень, накрывавшая чемодан, пошатнулась. Порыв ветра погладил меня по волосам, прокатил рядом с еженедельником «Футбол-Хоккей» фантик от конфеты. Мужчины снова склонили головы: фотография в газете (спортсмена в полосатой футболке) притягивала их взгляды, а вполне возможно, что и мысли.

— Так… забирайте, если хотите, — сказал я.

— Что?

Дружинники посмотрели на меня с нескрываемой надеждой во взглядах.

— Газету, — сказал я. — Берите. Я всё равно не собираюсь её читать.

— Это ещё почему?

Рыжий сощурил глаза — взглянул на меня так, будто заподозрил в связях с иностранной разведкой.

— Так… СКА опять проиграли! — сказал я. — Представляете? «Спартаку»! В первом тайме ещё держались. Забить могли! А потом… Четыре — ноль!

Махнул рукой. Состроил печальную мину.

— О чём можно читать после такого?! — спросил я.

Морщины на лицах парней разгладились.

— Так ты за ростовчан болеешь? — поинтересовался рыжий.

Я печально вздохнул.

— Отец болел. Ну и я… привык уже.

— Дааа, — протянул черноволосый. — Четыре ноль — это обидно.

— Ещё бы, — поддакнул рыжий.

Смотрели дружинники не на меня — на газету.

— Но ты не переживай, — попытался приободрить рыжий. — Мой брат считает, что «Спартак» в этом году станет чемпионом. Обыграть его сейчас — непростая задача. А у СКА почти весь состав сменился — сыгранности пока нет. Тут надо подождать...

— Твои СКА молодцы, — добавил его напарник. — Едва не взяли летом Кубок!

Я снова качнул головой.

— Не взяли же…

Рыжий сумел отвести взгляд от газеты. Дёрнул рукой, точно собирался похлопать меня по плечу. Но, похоже, то ли не решился на подобный жест, то ли передумал.

— Так ты точно не будешь больше читать? — спросил он.

Говорил нерешительно, будто боялся, что я передумал.

— Точно.

— Мы… возьмём её?

— Забирайте, — сказал я.

— Спасибо!

Дружинники шагнули к газете, склонились — столкнулись плечами. Черноволосый мужчина едва устоял на ногах. Рыжий вцепился в еженедельник, прижал его к груди, рукавом аккуратно стряхнул с него «пылинки». Лица дружинников счастливо светились, будто мужчины радовались получению тринадцатой зарплаты. Напарники переглянулись, как заговорщики. Воровато огляделись. Обо мне позабыли. И о чемодане. Я, как бы невзначай, опустил крышку — спрятал от чужих взглядов свёрток с обрезом.

— Вон туда пойдём, — сказал рыжий — указал рукой на прятавшуюся в тени тополей скамью.

Черноволосый кивнул.

— Годится, — сказал он.

Дружинники сорвались с места, рванули к скамье… но вдруг замерли на полпути.

Обернулись.

Рыжий помахал мне газетой.

— Спасибо! — повторил он.

— Читайте на здоровье, — пробормотал я.

Защёлкнул на чемодане замки.

* * *

По пути к общежитию я заглянул в «Гастроном» и купил солёную кильку. Два килограмма! Это с расчётом на аппетиты соседей по комнате. Без сожаления расстался с десятикопеечной монетой. Дано поглядывал на бочки с рыбой. Но признавал траты на кильку необязательными и несвоевременными, собирался дождаться стипендии. Но тридцать рублей Рихарда Жидкова чуть выправили моё финансовое положение. Рыбой и жаренной на сале картошкой я решил отпраздновать завершение «охоты на Каннибала».

Обрез я оставил в чемодане — не придумал иного места, где сумел бы уберечь его от чужого любопытства. Но только разрядил оружие (на всякий случай) и переместил на самое дно, под ворох серого и обветшавшего от частых стирок белья. Очень надеялся, что Аверину или Могильному не придёт в голову идея рыться в моих вещах: объяснить им, откуда у меня огнестрельное оружие, и зачем я храню его в комнате, было бы сложно. В ответ «для охоты на маньяков» вряд ли бы они поверили.

Сделал себе сегодня выходной — не пошёл заниматься на турниках. Мышцы побаливали ещё с прошлых занятий. Да и не чувствовал я сил для подтягиваний и отжиманий: растратил немало энергии (в том числе и нервной) в погребе Зареченского каннибала. Сбегал в душ (мне мерещилось, что на руках, волосах и лице остались следы паутины). Без стеснения вновь сунул нос под кровать Пашки Могильного, где хранилась картошка. Днём в воскресенье общежитие выглядело безлюдным — проторчал на кухне в гордом одиночестве.

Соленая килька оказалась… даже вкуснее, чем мне представлялось! Не удержался — стрескал парочку рыбёшек, пока чистил картошку. Современные продукты питания не произвели на меня особого впечатления (разве что ужаснули невзрачностью упаковки). Я многое успел попробовать в тысяча девятьсот шестьдесят девятом (и пока не выяснил, добавляли ли в колбасу туалетную бумагу). Так и не разобрался, что тут «экологически чистое», а что не слишком «натуральное». Но я и в прошлом (в будущем) питался хорошо — не покупал «подозрительную» еду.

Картошка, сало, килька — здесь и сейчас это была для меня замечательная еда, которая успешно устраняла голод, наполняла мой вечно требующий пищу живот. О стейках и шашлыках старался не вспоминать, чтобы не портить себе настроение. Отведать подобные мясные изыски мне в ближайшее время не грозило. Но не потому что в конце шестидесятых годов в Советском Союзе сложно купить нормальное мясо (Могильный утверждал, что на рынке есть всё, что угодно). Причина — банальное отсутствие денег на мясо: пока мне было не до разносолов.

* * *

Сперва я решил, что Аверин и Могильный примчались в общежитие, учуяв запах жареной картошки. Уж очень вовремя они вломились в комнату — я сервировал стол… на одну персону. Парни разразились восторженными возгласами — тут же помчались выполнять моё требование: мыть руки. Вспомнилась фраза из пока ещё не снятого фильма «Гардемарины, вперёд!»: «Корсак. И опять к обеду». Я усмехнулся, покачал головой. В спешном порядке выложил на столешницу дополнительные приборы.

На кильку парни не позарились. Заявили, что подобную мелочь «и кошки не станут жрать». Но я не расстроился: ведь я не кошка — лишь порадовался отсутствию конкуренции. Разговоры парней убедили, что дверь комнаты я прикрывал плотно — запах картошки не могли учуять посторонние. Пашка и Слава примчались в общежитие не чтобы поесть (хотя картошки навернули — будь здоров!), а потому что договорились с девчонками из первого корпуса — те ждали их сегодня в гости.

— Ты с нами, Сашок? — поинтересовался Могильный.

Я заметил, как замер Аверин — тот высматривал что-то в недрах принесённой из дома большой сумки, прислушивался: ждал мой ответ.

— Меня никто не приглашал, — сказал я.

Извлёк из тушки кильки хребет — бросил его на тарелку. Продолжил составлять натюрморт из кусков рыбьего мяса на поверхности большого куска хлеба. Пашка посматривал на моё занятие с плохо скрываемой брезгливостью: к кильке он так и не притронулся.

— А ты ждал, что они тебе пригласительную открытку вышлют? — спросил он. — Мы со Славкой тоже сами напросились.

Могильный скривил рожу: увидел, как я с аппетитом наяривал хлеб с солёной рыбой.

— Никто тебя не прогонит — уж можешь мне поверить, — заявил он. — Возьмёшь с собой гитару. Споёшь что-нибудь. Так девчонки тебя за это ещё и накормят. Чем-нибудь нормальным, а не вот этими дохлыми мальками.

— Вкушно, мешду прочим, — пробубнил я с набитым ртом.

Отсалютовал Пашке бутербродом.

— Решайся, Сашок! — сказал Могильный. — Нет, я уверен: будет весело. Ты второй день торчишь один в комнате. Небось, все свои талмуды уже проштудировал.

Он указал на две аккуратные стопки учебников, сложенные на тумбочке около моей кровати (я не так давно устроил «набег» на институтскую библиотеку).

Добавил:

— Сегодня воскресенье — время для отдыха. Славка вон кое-что интересное приволок — постарался для друзей. Покажи ему, Славка!

Аверин бросил взгляд на входную дверь, сунул руку в сумку и извлёк на свет бутылку со светлой жидкостью (я не разглядел название напитка на этикетке).

— Белое полусухое, — понизив тон, сообщил Могильный.

— Осталось только пронести его через вахту в корпусе девчонок, — сказал староста.

Пашка ухмыльнулся.

— Пронесём, — сказал он. — Не переживайте.

Забрал у Аверина бутылку, погладил её ладонью, точно любимую зверюшку.

— Ты с нами, Сашок? — повторил он.

Я покачал головой.

Сказал:

— Покой нам только снится. Планирую сегодня зубрить немецкий. Сами знаете: обещал немке на следующем занятии пересказать текст о достопримечательностях Берлина. А я его пока даже в глаза не видел.

— Нет, а чем ты тут без нас два дня занимался?

Пашка продолжал гладить бутылку.

— Решил вчера вечером заглянуть в лекции по истории КПСС, — сказал я. — Отличная книга! Рекомендую. Прочёл полглавы и уснул как тот младенец — без всякого снотворного.

— Ну… снотворное у нас есть.

Могильный постучал ногтем по бутылочному стеклу.

Аверин вздохнул.

— Пойдём с нами, Санёк, — неохотно выдавил он. — Посидим…

Бросил на меня взгляд, но тут же отвёл его в сторону.

— Сегодня без меня, парни, — сказал я. — Учиться, учиться и ещё раз учиться, как завещал Ленин. Мне нужно произвести на нашу немку хорошее впечатление, чтобы не было потом проблемы с зачётом. Так что не до гулянок пока. Сегодня меня ждёт не вино и девочки, а текст о Берлине.

Славка улыбнулся, принялся выкладывать на стол газетные свёртки — как я заподозрил, с продуктами. Горка свёртков на столе становилась всё больше. «Да здравствует коммунизм в отдельно взятой комнате студенческого общежития! — подумал я. — От каждого по возможностям, каждому по потребностям!» Килька — хорошо. Но копчёная рыба и солёное сало — тоже неплохо. Вечер в обществе конспектов и учебников обещал быть приятным. И сытным.

Могильный пожал плечами.

— Ладно, — сказал он. — Учись, студент. Если не сумеешь что-то перевести — вечером помогу: сделаю вклад в твою образованность. Но если вдруг устанешь зубрить свой немецкий — приходи. Будем тебя ждать. Нет, Сашок, я серьёзно! Заканчивай по-быстрому свои дела и иди к нам.

— Хорошо, — сказал я. — Постараюсь. Но не гарантирую.

— Эээ… ты угощайся, если проголодаешься, — сказал Аверин, указал на стол. — Бери, что захочешь. Не стесняйся. Мамка нарочно мне так много еды с собой завернула — чтобы я тебя накормил.

— Передай маме огромное комсомольское спасибо!

Я вообразил, как потираю ладоши. Пробежался взглядом по свёрткам. Руки так и тянулись к столу — чтобы пошуршать газетами, узнать, что именно под ними скрывалось. Словно и не стрескал только что тарелку картошки и полкило солёной кильки с хлебом. «Сейчас бы хороший длинный мистический сериальчик ко всем этим вкусностям, — подумал я. — Или футбольный матч посмотреть». Вздохнул: вспомнил, как долго ещё ждать появления хорошего интернета.

Штудировать учебники расхотелось. Немецкому я ещё вчера уделил много времени. Под Светкины пирожки он заучивался неплохо. Решил, что сегодня обойдусь художественной литературой — давно собирался полистать книгу «Как закалялась сталь»: в школе я так и не удосужился в неё заглянуть. «Никаких походов в гости, — подумал я. — Проведу вечер дома. Только я, книга Островского и много еды». Мысленно пообещал, что стесняться не буду: ведь холодильника-то в комнате нет — чего добру пропадать.

* * *

Островский меня не увлёк. Хотя я честно пытался следить за сюжетом — не перескакивал через абзацы. Читал о терзаниях Павки Корчагина (представлял лицо молодого Владимира Конкина — не Василия Ланового). Пытался вообразить себя на его месте — в образе идейного комсомольца, борца за марксистско-ленинские идеалы. Но понимал, что слишком уж привык стремиться к буржуазным ценностям. Смотрел на поступки комсомольца Павки, как на похождения чудака. Подумал: «Он бы точно не присвоил найденные в доме Рихарда Жидкова купюры».

Я неторопливо листал страницы, но всё меньше понимал, что именно пытался донести до меня автор книги. Не винил в этом Островского. Понимал, что я попросту не был настроен на чтение. Потому что мои мысли то и дело возвращались к утренним событиям. В прошлой жизни мне не приходилось сбрасывать людей в погреб и обухом топора ломать им ноги. Хотя не сомневался, что способен на такое — при необходимости (вот и доказал сам себе). Я вновь и вновь анализировал, правильно ли сегодня поступил, перебирал в голове «а что если бы…».

Что если бы не «парился», а просто пустил Каннибалу в висок пулю (тогда бы я точно не ломал сейчас голову, гадая, что творилось в погребе и доме Жидкова после моего ухода)? Ведь смог бы я так поступить? Наверное, смог. Если бы не сомневался в необходимости подобного действа. А я не сомневался? Какова вероятность того, что Рихард Жидков всё же не убийца? Я сам себя убеждал, что эта вероятность маленькая. И в то же время, не отвергал тот факт, что она существовала.

Что если бы я всё же взял лопату и перекопал грядки? Что если бы ничего там не нашёл? Что если вся эта история с костями в огороде всё же была сфабрикована журналистами ради сенсации, для написания вымышленных, но привлекающих внимание обывателя статей? Что если кости всё же были, но старые — времён войны? А газетные писаки нафантазировали остальное: разный возраст захоронений, все эти страсти со следами собачьих зубов и термообработки. И почему я думал обо всём этом только теперь?

— Так, всё! — сам себе сказал я. — Угомонись, Димон. Не ребёнок уже, чтобы рефлексировать из-за всякой ерунды. Поздно пить Боржоми, когда почки отвалились. Никого не убил, и ладно — ничего непоправимого не случилось. Виноват Жидков или нет — кости зарастут, если его раньше не расстреляют. Как я там сказанул математику? «Я сделал, что смог, пусть те, кто сможет, сделают лучше?» Я своё дело сделал — проблему милиционерам обозначил. Вот пусть теперь советская милиция с Каннибалом и разбирается.

Захлопнул книгу, бросил её на кровать. Утром я думал, что под вечер снова прогуляюсь до таксофона — опять позвоню в милицию. Сделаю «контрольный звонок» — на случай, если пленница Жидкова всё же позабыла о моей просьбе. Но теперь решил, что всё — баста: для меня история с Каннибалом завершена. Если уж сидящая в погребе на цепи раненная женщина не подтолкнёт милиционеров к мысли о том, что Рихард Жидков преступник, то мои звонки тем более ничего не решат: сколько их уже было…

В дверь постучали, когда я всё же добрался до Славкиных свёртков — изучал их содержимое. Стучали уверенно, будто чувствовали, что имели полное право нарушать моё уединение. А вот мне совершенно не хотелось делиться с кем-либо своими богатствами. Рядом с ломившимся от еды столом я ощущал себя Голлумом, заполучившим Кольцо Всевластья. Почувствовал возмущение от того, что кто-то хотел посягнуть на мои сокровища. «Как быстро ты превратился в вечно голодного студента, Димочка», — подумал я.

Крикнул:

— Входите! Не заперто.

Тихо добавил:

— Кого это там принесло?

Вытер о газету «Советская Россия» испачканные копчёной рыбой пальцы.

Дверь тихо скрипнула.

В комнату заглянула темноволосая голова Светы Пимочкиной. Комсорг пробежалась взглядом по комнате, отыскала меня. Улыбнулась — робко, будто вдруг смутилась. Щеки и кончик носа девушки порозовели. Я не сразу сообразил, что стало тому причиной. Понял, лишь когда увидел в зеркале своё отражение: худой мужчина (больше похожий на подростка) с взлохмаченными волосами, блестящими от рыбьего жира губами. С голыми худыми ногами и безволосым, раздувшимся от обжорства животом. В тапочках и в семейных трусах.

— Здравствуй, Саша, — сказала девушка. — Можно мне войти?

Она старалась смотреть мне в глаза.

Вздохнул.

— Входи, раз уж пришла, — сказал я. — Что случилось?