Глава 4

Утром я проснулся одним из первых. За окном тогда не заметил и намёка на рассвет. Стрелки наручных часов показывали без четверти пять. Раньше меня слез с кровати только дежурный по дому (в пять должны были привезти продукты для завтрака). Его будильник и нарушил мой сон. Не только мой (не будильник, а настоящая пожарная сигнализация!) — заворочались многие. Но вскоре студенты уснули. А вот моя сонливость испарилась. Потому что я понял: происходящее со мной вряд ли являлось сном.

Комсомолец, Светлана Пимочкина, Советский Союз, первый курс, колхоз — всё это вполне могло мне присниться. Но видеть сны во сне — это показалось слишком странным. А ведь мне только что приснилась Альбина Нежина. Королева не только улыбалась. Сцены с её участием годились для фильма возрастной категории восемнадцать плюс. Гормоны юного Александра Усика в компании с фантазией избалованного женским вниманием старого извращенца меня соорудили ряд незабываемых сцен.

Странно только, что увидел во сне я именно Нежину, а не одну из своих многочисленный прошлых подружек. Раньше меня малолетки не привлекали. Что изменилось? Может, всё дело в новом теле? Или же… в отношениях с женщинами из прошлого никакого простора для фантазий попросту не осталось: в своё время те фантазии успешно воплотились мной в жизнь. Ну а Королева — пожалуй, единственная из моих одногруппниц, которую я не воспринимал, как ребёнка: чувствовал в ней… женщину.

«Успокойся, Дима, — мысленно сказал я сам себе. — Если ты действительно очутился в новой реальности, то романтические похождения — это едва ли не последнее, о чём ты сейчас должен думать. Неужели в прошлой жизни не нагулялся? Здесь тебе не девяностые. И даже не двухтысячные. Да и ты теперь не высокий красавец и не большой начальник. «Моральный облик советского человека», «аморальное поведение»… Что тут ещё навыдумывали, чтобы присмирить таких кобелей, как ты?»

Во времена моего прошлого студенчества отношения с женщинами были проще — для меня. Днём знакомишься с очередной красоткой (а то и вечером), а ночью уже кувыркаешься с ней на кровати. Пришёл, увидел, победил. Всё просто и понятно, без надуманных заморочек. А то и вовсе: «Ночь, проведённая вместе, ещё не повод для знакомства» — бывали у меня и такие отношения. Но вот подслушанные вчера рассуждения Аверина и Могильного ввели меня в «культурный шок».

Парни вечером размышляли о женщинах. Делали это тихо, будто говорили о чём-то постыдном (и это недавние дембеля!). Я развесил уши: впитывал понятия современной «советской» молодёжи о взаимоотношениях между представителями противоположных полов. И тихо офигевал. Потому что Пашка и Слава озвучивали совсем уж дикие в моём представлении вещи. Слушал их рассуждения, и мне казалось, что я угодил не на сборище студентов, а «на смену» в пионерском лагере (для самых юных пионеров!).

Ну как может взрослый мужчина гадать о том, на каком по счёту свидании должен («попытаться»?!) девушку впервые поцеловать? «Что?!» Они не спорили о том, стоит ли ту или иную девчонку затащить в постель: не обернётся ли это проблемой в дальнейшем. Они говорили о первом поцелуе в таком ключе, точно обсуждали предстоящий штурм Измаила! И это рассуждали не «забитые ботаники», а парни, отслужившие срочную, на которых с интересом поглядывали почти все девчонки группы.

Парни озвучивали какие-то дикие в моём понимании теории о том, сколько месяцев должны встречаться с девушкой до первого поцелуя (месяцев — не часов!). А я пытался представить, чем все эти месяцы они вместе со своими избранницами будут заниматься. В города играть? Читать друг другу стихи? Разрабатывать советскую Лунную программу? Я не мог представить себя рядом с красивой девчонкой в роли статиста. И потому даже порадовался, что кроме Альбины Нежиной в круг моих «интересов» никто из студенток не попал.

А вот о Нежиной от тех же сплетников Аверина и Могильного узнал немало интересного. Оказывается, Альбина была зареченской. Она хоть и жила едва ли не на другом конце города, но в общежитие заселиться не захотела. До поступления в институт никто из моих нынешних одногруппников её не знал. Зато теперь все дружно обсуждали её личную жизнь — гадали, откуда у неё деньги на наряды, сплетничали о том, что первого сентября Королева приехала в институт на такси вместе с заведующим кафедрой горного дела.

«Расслабься, Дима, — сказал я. — Девочка знает себе цену. И на тощего выпускника школы-интерната не соблазнится. О чём вчера ясно дала понять. Так что закатай губу. Гони мысли о Королеве из головы. И порадуйся, что не успел вляпаться в неприятности. Жениться ты на девчонке не собираешься. А вот поссориться из-за неё с завкафедрой вполне можешь. Тебе оно надо? Радуйся, что Нежина сразу обозначила своё отношение к тебе. И не пытайся морочить девчонке голову».

Я прогнал из головы мысли о женщинах (в прошлой жизни научился говорить «нет» и своим неуместным желаниям, и желаниям охотниц за моей фамилией). Попытался размышлять о своём ближайшем будущем, исходя из мысли, что не сплю, а действительно очутился в прошлом. Да ещё и с учётом того, что моё сознание попало не в меня молодого, а в тело будущего насильника и террориста. Низкорослого (как же меня утомляло смотреть на своих сокурсников снизу вверх!): из парней ниже меня в группе оказались только двое.

У нового тела насчитал множество недостатков. Но обнаружил и преимущества перед мной прошлым — пусть и незначительные. Та же игра на гитаре, к примеру. Вспомнил, как уговаривали меня вчера продолжить концерт. Я отказался: сослался на усталость и появившуюся в голосе хрипоту. Владелец гитары подобрал эстафетную палочку — около часа развлекал студентов сольным выступлением. Теперь я понимал, что поступил вчера правильно. Кто его знает, чего бы я там сгоряча напел. В моём репертуаре было много «несоветских» песен.

Прислушивался к храпу и сопению студентов. Вспоминал об услышанных вчера в чужих разговорах сведениях. О советской школе. О «светлом будущем», которое обязательно наступит. О горном институте. О Зареченске. Подслушал я и кое-что о прошлом своих одногруппников. Пашка Могильный, как оказалось, имел разряд по шахматам. Оля Фролович семь лет посвятила гимнастике. Надя Боброва — чемпионка города по тяжёлой атлетике. Славка Аверин в старших классах боксировал.

«Сплошные спортсмены вокруг, — подумал я, поворачиваясь на другой бок. — Не горняки, а настоящий спортотряд».

Может, и Комсомолец в своём интернате не только за струны дёргал? Да только его об этом теперь не расспросишь.

«Дальше посмотрим: глядишь, ещё окажется, что я разрядник по плаванию или по прыжкам в высоту. А не по литерболу, как в прошлой жизни».

В девяностых мы чаще пьянствовали, чем уроки учили. Было же время…

«Но с песнями — это я зря затеял, — мысленно отметил я. — Без знания современного репертуара мне в музыкантах делать нечего».

* * *

Утром я пожаловался Пашке Могильному, что потерял голос. Решил сыграть на опережение, заранее отвертеться от просьб «что-нибудь спеть»: ведь вечером такие наверняка бы последовали (а я бы замучался фильтровать свой репертуар, с его «и целуй меня везде, восемнадцать мне уже» и «Владимирский централ, ветер северный»). Разговаривал с Пашкой громким шёпотом, изображал хрипы и покашливание. С остальными — и вовсе обходился жестами и печальными вздохами. Что привело к непредвиденному: за моё лечение взялась Света Пимочкина.

— Нет, ну ты зря вчера учудил с этим мытьём у колодца, — сказал Могильный.

— Совсем вы, мальчишки, бестолковые, — закудахтала узнавшая о моей болезни Пимочкина. — Закаляться нужно совсем по-другому! Я читала об этом в «Советском спорте». Кто же так сразу лезет в холодную воду? Балбес. Ну, ничего, Александр: я быстро тебя поставлю на ноги. Мама меня учила лечить простуду. Вот увидишь: уже вечером тебе станет легче. Возьму над тобой шефство!

Я попытался доказать Светке, что прекрасно стою на ногах, что не чувствую себя больным, что потеря голоса — ерунда, а не болезнь. Но мой шёпот остался неуслышанным из-за Светкиных горестных причитаний.

Пимочкина с упорством истинного комсомольского вожака принялась за дела. Припахала для помощи мне и старосту, с самого утра вертевшегося рядом с ней. Славка по её указке бегал кипятить воду, мыл посуду — совершал совсем не геройские, но полезные с точки зрения комсорга действия. Ещё до утреннего похода «в поля» меня накормили мёдом и «гематогеном», дважды напоили горячим чаем, влили в меня три ложки незнакомой горькой настойки, «задули» в горло порошок стрептоцида, умудрившись запорошить и мои глаза.

Я отчаянно сопротивлялся: даже отказывался открывать рот. Но смирять меня Светке помогали Аверин и Могильный, поучаствовали в моём лечении и Фролович с Бобровой. Даже усатый доцент прочёл мне лекцию о «достижениях советской медицины».

Я отказался оставаться в доме и «болеть». Хотя уговаривали меня вернуться в постель едва ли не всей группой (с безразличием отнеслась к моему «несчастью» лишь Королева — Пимочкина «за глаза» обозвала её высокомерной и Ледышкой). Вместе с большинством студентов я отправился собирать урожай капусты. В сапогах доцента: тот вновь остался в доме — чтобы «упорядочить материал для отчёта».

До поля комсорг довела меня под руку, точно боялась, что свалюсь по дороге обессиленный (я заметил недовольство этим фактом на лице старосты).

До самого обеда я вынужденно молчал (чтобы не разрушить легенду о потере голоса), кланялся к земле за капустой, махал мачете. И придумывал способы избавиться от назойливого внимания Пимочкиной. Светкино заботливое участие в процессе моего «выздоровления» отвлекало меня от наблюдений за студентами (и за Королевой в том числе). А ещё оно злило вертевшегося рядом с комсоргом Славку Аверина: тот явно решил покорить сердце Пимочкиной, чьё внимание мешало мне размышлять о той ситуации, в какой я оказался.

Поразмыслить мне было о чём. Ведь если мне предстояло жить заново (пусть и в советском прошлом), я просто обязан был распланировать свои дальнейшие поступки. Должен был чётко понимать, чем буду заниматься завтра, на следующей неделе, в ближайшие месяцы. Тратить время на «обычную студенческую жизнь» мне не хотелось. Ведь кто его знает, какой срок жизни я получил в этот раз: настоящему Комсомольцу предстояло дожить только до майских праздников. А сколько времени есть у меня?

Да и не мешало бы мне видеть перед собой достойную цель, к которой мог бы стремиться. Понять, чего я хочу в этой жизни? Девочки и развлечения — это замечательно, если только не зацикливаться на них: они прекрасно сочетались с другими делами. А вот какими будут те самые «другие дела»? Если я попал в прошлое, то у меня есть огромное преимущество перед прочими людьми: знание будущего. Пусть я и не большой знаток истории, но об основных событиях, что предстояло пережить миру и странам, наслышан.

Для чего мне использовать эти знания? Чтобы спасти от развала СССР? Это была первая посетившая мою голову идея. Но потом я сам себя спросил: «А нужно ли спасать эту страну? И если нужно, то как именно?» Использовать мои умения ладить с начальниками, пробиться туда, где смогу влиять на принятия Решений? Или всё же до перестройки свалить за границу и наслаждаться там достатком? Ведь кроме исторических событий в голове у меня прятались воспоминания и о спортивных событиях. А это — возможность разбогатеть при игре на тотализаторе.

Раньше я пытался забраться выше по служебной лестнице. Поставил перед собой эту цель ещё на первых курсах института. И многого достиг на этом поприще. Жил бы сейчас в полном шоколаде. Если бы… жил, а не схлопотал третий инфаркт. Цель минимум была мною достигнута. Вот только насладиться успехом в полной мере я не успел: подвело здоровье, подорванное корпоративными пьянками и возлияниями спиртного в компании «больших» начальников — моё продвижение по служебной лестнице получилось тернистым.

Процесс получения повышений был мной хорошо отлажен. Я не сомневался, что в этот раз, при желании, к сорока годам сумел бы повторить достижения прошлой — возглавить крупное предприятие. А если «правильно» женюсь, то и раньше. Вот только больше не чувствовал былой тяги к высоким должностям и власти. А деньги теперь мог бы заработать и послезнанием — не ходить по лезвию. Угнетали меня и воспоминания о последнем разговоре с младшим сыном. Быть может… я действительно перед ним виноват?

* * *

После нескольких часов работы на поле, я заподозрил, что Комсомолец и Пимочкина неспроста стояли рядом на той новогодней фотографии. У Светки явно просматривался «синдром матери Терезы». С таким явлением я сталкивался в… прошлой жизни. Подобной официально непризнанной болезнью страдала одна из моих помощниц в Череповце. Тоже постоянно подбирала раненных бездомных котят, помогала сирым и убогим. Даже замуж вышла за невзрачного алкоголика с вечно трясущимися руками: мечтала его перевоспитать.

Вот и Пимочкина приняла Сашу Усика (теперь — меня) за того раненного бездомного котика. Что неприятно царапнуло мою гордыню: в роли сирого и убогого мне раньше бывать не доводилось. Я видел растерянность на лице Славки Аверина. Похоже, староста не понимал, что происходит. Представляю, что чувствовал бы я на его месте. Ведь Светка не выглядела трудной мишенью — не избалованная мужским вниманием Королева. Вот только девчонка не реагировала на шарм «героя». Как та наседка она вертелась рядом с «детдомовским».

* * *

Днём у меня появилась возможность улизнуть из-под навязчивой опеки комсорга. Работавшая утром на уборке урожая группа студентов уже обедала, когда вернулась четвёрка парней, грузивших в грузовик ту капусту, что мы сложили в кучи вчера. Парни изобразили великую усталость, разбубнились о том, что именно на них взвалили главную тяжесть колхозного труда. Заявили, что не готовы терпеть несправедливость: с удовольствием бы вернулись работать в поле. Потребовали, чтобы на вторую половину дня староста подыскал им замену. Потому что «ни одна спина не выдержит так долго пахать на погрузке».

Славка Аверин поинтересовался у завершавшей обед группы: не желает ли кто переквалифицироваться в грузчики добровольно. Поначалу не захотел никто: все раздумывали — стоило ли менять шило на мыло. Я решился на перемены быстрее прочих… почти всех. Мы с Королевой подняли руки одновременно. Но если на мою руку внимание обратила лишь Света Пимочкина («Саша, ты же болен!»), то на Нежину взглянули десятки глаз. Альбина сказала, что с удовольствием займётся погрузкой капусты. В ответ на «ты же девушка» заявила, что она «советская девушка, а не какая-то там буржуазная белоручка».

Моё место оспаривать не попытались — Славка мою кандидатуру одобрил моментально (показалось, что моему желанию убраться подальше от комсорга он обрадовался). Королеву отговорить не смогли, как ни старались. А вот за две оставшихся вакантными должности грузчиков произошло настоящее словесное сражение, едва не перешедшее в кулачную драку. Работать рядом с Нежиной захотели даже парни, отработавшие на погрузке утром — вмиг забыли о недовольстве несправедливостью и усталости. Они доказывали, что успели получить ценный опыт, потому будут на погрузке работать лучше других.

В помощь мне и Альбине Аверин выделил двух парней постарше, как и он, отслуживших в армии — проявил армейскую солидарность. Недовольный гул стоял в столовой долго. Но оспаривать решение «героя» никто не решился. Да и строгий вид бывших сержантов не давал надежды подвинуть счастливчиков в сторону. Спорили лишь о том, кто мог бы занять моё место. Но к согласованному решению не пришли: каждый видел рядом с Королевой себя — сошлись на том, что «пусть уж лучше тогда Усик». Нежина улыбнулась двум бывшим дембелям. А меня Королева вновь словно и не заметила.

* * *

Погрузка капусты оказалась ничем не интереснее и не лучше, чем её срезание. Грузовик подъезжал к очередной куче, парни спрыгивали вниз — бросали мне и Нежиной кочаны. Долгая, неинтересная и однообразная работа — именно то, что было мне нужно. Неутомимая Королева покачивала заплетёнными в косу волосами (кроме неё в нашей группе я не увидел длинных волос ни у кого), ловко ловила капусту, совершенно не обращала на меня внимание. На мои нечастые вопросы отвечала коротко и словно нехотя.

Странное отношение ко мне со стороны Альбины не укрылось от парней. Они не стали выяснять причину моей немилости. Зато охотно доверили мне стоять в кузове рядом с объектом их любования — чтобы не спорить между собой, кто «больше достоин». Обсуждали с Нежиной содержание совершенно незнакомых мне фильмов (знакомо прозвучало лишь имя «Фантомас»). Пытались допытаться, за какую футбольную команду Альбина болеет. Спросили парни о фильмах и футболе и у меня.

— Фильм: «Как закалялась сталь», — громким шёпотом заявил я. — Болею за «Спартак».

В прошлой жизни я болел за другую команду.

Вот только та сейчас могла и не играть в чемпионате страны.

— Надеешься, что в этом году победите?

— Не сомневаюсь.

— В прошлом-то динамовцы вас подвинули!

— Случайность.

— Неделю назад ваши не смогли обыграть «Черноморец».

Я пожал плечами.

— Незначительная осечка.

— «Спартак» из кубка вылетел в одной шестнадцатой!

— «Спартак» — чемпион, — прохрипел я. — Кубок — ерунда. Решили не тратить на него силы. В этом году мы первое место по стране никому не отдадим.

— Ну да, ну да…

Парни пытались спорить со мной. Но я нацепил на лицо маску фанатика — упрямо твердил, что «наши» в этом году чемпионство не упустят. И радовался, что угадал: «Спартак» в шестьдесят девятом играл в главном первенстве страны, а не в первой лиге. Да ещё и в качестве вице-чемпиона, судя по словам моих собеседников. Историей московского клуба я не интересовался. Да и вообще за футболом стал следить лишь в девяностых. Зато помнил результаты некоторых матчей — чем вполне мог воспользоваться через несколько десятков лет (в теории).

Мысль о футбольном тотализаторе вновь подтолкнула меня к размышлениям на тему своего нового будущего. Краем уха я слушал разговоры парней с Королевой. С интересом поглядывал на Альбину в те моменты, когда девица укладывала капусту на пол кузова (у Нежиной было чем полюбоваться — это я определил, как эксперт). Гнал из головы пахабные фантазии. И мысленно раскладывал «по полочкам» в голове полученные мной в новой жизни стартовые позиции и капитал.

Вновь стать студентом первого курса Залесского горного института — словно второй раз войти в ту же воду. Вот только не совсем в ту: уже сейчас я замечал разницу между учёбой в начале девяностых и тем, что мне предстояло вкусить в ближайшее время. Со слов соседей по комнате, пьянки-гулянки в общежитии сейчас строго запрещены (в открытую). Подрабатывать студенты не спешили (да и негде было): стипендия в сорок пять рублей (минус рубль и двадцать пять копеек комсомольских взносов) считалась нормальными деньгами.

Стипендия отличника так и вовсе подтолкнула меня к мысли учиться на одни пятёрки. Спонсировать меня в этой жизни некому, снабжать продуктами тоже никто не собирался (хотя я подозревал, что Паша и Славка не станут зажимать привезённую из дома еду). А вот стипендия при отметках «отлично» в зачётке превращалась в совсем уж красивую сумму: шестьдесят три рубля, семьдесят пять копеек (это уже без взносов на процветание комсомола) — при том, что потолок зарплаты бухгалтера в колхозе сейчас всего лишь семьдесят пять рублей.

Жаль только, что первую стипендию увижу аж в октябре. Особенно жалел об этом ввиду того, что прежний владелец тела, в котором я теперь влачил существование, не позаботилось раздобыть для своего приемника нормальную одежду (судя по тому, что я увидел в рюкзаке). А значит, институт буду посещать не в костюмах от дорогих дизайнеров, а в чём-то наподобие тех мешковатых штанов (или же именно в них). Но то не проблема — так, мелкая неприятность. Гулять под руку с Королевой я пока не собирался.

Сделал вывод: позиции мои для старта в новой жизни нормальные, пусть и не идеальные.

«Прорвёмся», — подумал я.

Пытался оценить и начальную локацию.

Что я помнил о конце шестидесятых годов? СССР, КПСС, Брежнев, комсомол. Советские танки уже прокатились по Праге. Первый человек побывал в космосе, а нынешним летом американцы прогулялись по Луне. АвтоВАЗ пока не построен. Произошёл конфликт с китайцами на Даманском — рассказы Славки Аверина тому подтверждение. Брежнев простоит у руля страны ещё тринадцать лет, но примерно в этом году у него начнутся серьёзные проблемы со здоровьем. А в следующем году, двадцать пятого января, убьют Светку Пимочкину.

Я в очередной раз погладил взглядом ягодицы склонившейся к полу Альбины Нежиной — поддавшись инстинктам. Подмигнул тоскливо вздохнувшим парням. Те ухмыльнулись мне в ответ. Поймал кочан капусты — уложил его, продемонстрировав Королеве свой обтянутый тонкими штанами тощий зад. Вспомнил серьёзное лицо комсорга нашей группы. Вновь представил этот её сочувствующий взгляд… Вздрогнул. Со слов Людмилы Сергеевны, я представлял Свету совсем иной — взрослой, ответственной… разумной.

Смотреть на Светку, как на объект сексуального влечения у меня не выходило. Ну не получалось у меня думать о ней, как о женщине! Не помню, чтобы рассматривал её ягодицы с таким же удовольствием, с каким посмотрел сейчас вновь на филейную часть тела Нежиной. Улыбка Пимочкиной не заставляла замирать моё сердце. А суета комсорга вокруг моей персоны так и вовсе раздражала, заставляла скрежетать зубами. И всё же грозившая Свете опасность заботила меня больше, чем судьба Советского Союза.

Я знал эту девчонку второй день. Но мне казалось, что был знаком с ней давным-давно; и что сейчас она появилась в моей жизни не впервые, а вернулась в неё после долгого отсутствия. Уж очень много я разговаривал о ней с Гомоновой. Слушал рассказы Людмилы Сергеевны о том, какая Светочка была добрая, умная и красивая. По большому счёту, моя институтская кураторша не слишком приукрашивала достоинства своей старшей сестры. Назвать Свету Пимочкину уродиной, злой или глупой у меня бы язык не повернулся — только по-детски наивной.

Интуиция подсказывала, что у меня были сейчас хорошие шансы закрутить со Светкой роман. В теле Комсомольца добиться от Пимочкиной взаимности было бы даже проще, чем в моём прошлом. Вот только встречаться с девчонками несколько месяцев до первого поцелуя я не собирался (ни с кем!). Тем более что ради стипендии отличника решил приналечь на учёбу (может и воскрешу в памяти какие-то из полученных в прошлой жизни знаний, но с некоторыми предметами придётся помучиться — с теми же немецким и историей КПСС).

Играть в любовь со Светой я не буду — с этим я определился быстро. Потому что комсорг не виделась мне в эротических мечтах и фантазиях. Сцены восемнадцать пляс с её участием показались бы мне пошлостью и извращением, пусть Светлана и была одного возраста с Нежиной, чьи «достоинства» я с удовольствием разглядывал. Но и умереть Пимочкиной я не позволю. Ведь вполне возможно, что я потому и оказался в теле Комсомольца — чтобы спасти Свету и не позволить первого мая взорваться той бомбе.

Мелькнула мысль о том, что новая жизнь для меня — сродни чистилищу (не зря же я очутился именно здесь и сейчас: так уж получилось, что именно в этом времени я мог в Зареченске «кое-что исправить»). Но я отмахнулся от неё: так недолго и забиться в религиозном экстазе. Не помнил, чтобы получал задания или план мероприятий на новую жизнь. Но точно понимал и то, что до двадцать пятого января тысяча девятьсот семидесятого года одна цель у меня точно есть — уберечь от маньяка Свету Пимочкину.

Я поймал очередной кочан капусты, но вместо того, чтобы уложить её на заметно подросшую кучу в кузове, вдруг залюбовался профилем Альбины Нежиной. Рассматривал девицу без стеснения, открыто, с вызовом… который Королева снова проигнорировала (по-прежнему меня не замечала). Солнце светило мне в лицо, окутывало волосы Альбины золотистым ореолом. Я рассматривал Нежину точно красивую открытку — сам при этом воскрешал в памяти всё, что знал о возможных убийцах Пимочкиной.

Младшая сестра Светланы проделала большую работу по сбору информации, которая помогла бы найти Светиного убийцу. Она изучила биографии всех известных преступников, проживавших в Зареченске в конце шестидесятых и в начале семидесятых годов. Пыталась понять, кто из них скрывался за маской того самого непойманного маньяка: ведь убийца мог попасться и на другом преступлении. Гомонова выясняла, кто из преступников хотя бы в теории мог быть причастен к смерти её старшей сестры.

Людмила Сергеевна определила, что из всех изученных ею кандидатур на роль «маньяка с молотком» больше прочих годились трое. По ряду причин каждый из них мог оказаться «тем самым». И в то же время ни один из них не подходил на роль убийцы Пимочкиной со стопроцентной вероятностью. Информацию об этих личностях она собрала в отдельные папки. Я не раз держал те папки в руках. И до сих пор помнил, что было на них написано: «Комсомолец», «Гастролёр» и «Каннибал».