Глава 6

Тему амурных похождений поднял сам Аверин, когда мы с ним очутились на железнодорожной станции — грузили в вагон капусту. В тот раз Славка впервые отправился на погрузку. И как я подозревал, не случайно. Потому что уже несколько дней замечал его задумчивые взгляды — так обычно смотрели, когда решали: казнить или помиловать. Мои догадки подтвердились, когда Славка по надуманной причине послал на станцию входившего в наш квартет грузчиков парня и поинтересовался у Пашки Могильного, «как его дела с Олей Фролович».

— Женюсь на ней, — заявил Павел.

Я постарался скрыть удивление.

Славка Аверин выронил кочан капусты, который собирался бросить Могильному.

— Нет, я серьёзно, — сказал Пашка. — Она клёвая девчонка. Я ещё первого сентября в институте на неё обратил внимание. Подумал: повезёт же кому-то. А там, в автобусе, понял: у меня тоже есть шансы.

— Эээ… шансы на что?

— На женитьбу на ней. Ну а почему нет? Красивая. Папа у неё нормировщиком на шахте имени Кирова работает. Оля говорила, что его обещали в следующем году повысить до зама по экономике. Нет, с таким тестем я в простых мастерах долго ходить не буду — гарантированно.

Пашка ухмыльнулся.

— Да и налог на бездетность платить не собираюсь, — сказал он. — Летом женюсь. Ну а потом… Нормально заживём. Съеду от вас на этаж к семейным. Ольга уже будет нянчить пацана, когда я пойду работать на предприятие. А может и двоих. Кукиш им, а не налог на яйца!

Мы со старостой переглянулись.

— Эээ… Ольга знает о твоих планах? — спросил Аверин.

Могильный вытер о штаны ладони, пригладил рыжую шевелюру, будто прихорашивался перед встречей с подружкой.

— Нет, а зачем? — сказал он. — В нашей семье всё будет решать мужчина. Мужчина — это я, если вы не догадались. Как решу, так и будет.

Я хмыкнул. Отогнал от лица мошкару. Смотрел на Могильного и вспоминал своего старшего сына. Тот тоже воображал себя главой семьи. Главным добытчиком и опорой. Семейным диктатором. Хотя я невооружённым глазом видел, что его похожая на серую мышку юная подруга вертела им, как хотела. Благо, девица сразу отнесла меня к числу «полезных» (понимала, что лишний источник денег их семье не помешает) — ездила моему старшенькому по ушам в мою пользу.

— Ага, — произнёс Славка. — Хочешь сказать: она и сейчас с тобой во всём соглашается? Да? Разочарую тебя, товарищ сержант: со стороны так не кажется.

Пашка махнул рукой.

— Кажется, не кажется… сами знаете эти женские выдумки.

Он вздохнул.

— Приходится соответствовать. Быть культурным и галантным, как этот их… Ален Делон.

— Эээ… Делон из тебя получается… рыжий, — сказал Славка.

Мы со старостой уже не прятали улыбки.

— Выйдет она за меня замуж, — сказал Могильный. — Никуда не денется. Я же вижу, что ей понравился. И её родителям тоже понравлюсь. Нет, ну чего? Так и будет!

Он стал загибать пальцы.

— Не курю, почти не пью, не урод. Отслужил. Будущий инженер! Для Ольги я просто идеальный жених. Её родители же не глупые… надеюсь — поймут, какого замечательного зятя могут получить.

Он снова погладил себя по волосам.

— Как вернёмся в город, приглашу Ольгу в кино: она говорила, что любит смотреть фильмы. Конфет шоколадных ей куплю — ленинградских: «Белочку». Моя мама сможет их достать. Потом поведу в кафешку на Крупской — напою молочным коктейлем. Ну а там…

Махнул рукой.

— Нет, этот Делон в сравнении со мной покажется ей слабаком и неуклюжим уродцем!

Могильный стукнул себя кулаком по груди.

— Серьёзные у тебя планы, — сказал Аверин.

В словах старосты мне послышалась ирония.

Не только мне — Могильному тоже.

— Нет, вы зря смеётесь, — сказал Пашка. — Мне один умный товарищ объяснил, как именно нужно ухаживать за девушками. Так что я всё сделаю по-умному.

— По-умному — это правильно, — сказал Славка. — По-глупому делать не стоит. Правильно говорю, Сашок?

Я кивнул.

— Эээ… поделишься наукой с неразумными товарищами? — спросил Аверин.

Он метнул в вагон кочан капусты. Могильный не стал ловить снаряд — уклонился, позволил капусте врезаться в кучу за его спиной. Капустные листья разлетелись по сторонам подобно искрам. Опускавшееся к горизонту солнце светило мне в спину — в лицо Могильному. Заставляло Пашку жмурить глаза. Павел опёрся рукой о стену вагона, взглянул на нас с демонстративным превосходством.

— Вся хитрость в том, парни, — сказал Павел, — что женщины не похожи на нас, мужчин.

— Эээ… это мы и без тебя знали.

— Не перебивайте меня, студент Аверин.

Славка поднял руки.

— Простите, профессор, — сказал он. — Продолжайте.

Пашка потёр переносицу — будто поправил оправу очков.

— Нет, они отличаются от нас не только внешне, — сказал он. — Они… с чудинкой. Женщины, как та Фемида у древних греков — всегда носят с собой воображаемые весы.

— Не замечал.

— Аверин!

— Молчу!

— Нет, парни — я правду говорю, — продолжил Пашка. — На тех весах женщины измеряют поступки и достоинства мужчин. Красивый — гирька на правую чашу. Умный — ещё одна туда же. Трусливый — гирька на левую. Какая чаша перевесит — так девчонки и определят, стоит ли парень их внимания.

Могильный ногой подвинул к куче откатившийся в сторону кочан капусты.

— Но знаете, в чём тут весь фокус? — спросил он.

— Эээ… просветите нас, профессор.

— Всё дело в том, что все гирьки у женщин — одинаковые.

Пашка многозначительно замолчал, указал в потолок вагона пальцем.

Я кашлянул (спрятал за кашлем усмешку): вспомнил, как сам впервые услышал похожую теорию — когда учился на третьем курсе института. И ведь тогда поверил в неё, не сделал поправку на то, что в каждой теории бывают и исключения. За что вскоре и поплатился: симпатичную сокурсницу из Тулы увели у меня из-под носа одним лишь благородным жестом, пока я малозначительными поступками терпеливо расставлял на её весах те самые «одинаковые» гирьки.

— Что нам даёт это знание, многоуважаемый академик? — спросил Слава.

— Очень многое, студент, — ответил Могильный. — Оно вам поможет добиться успеха у девчонок и счастья в семейной жизни.

— Эээ… обещаете?

— Обещаю.

Пашка подпёр кулаками бока и провозгласил:

— Просто помните, студенты, что подаренный на рассвете букет ромашек весит столько же в глазах женщин, сколько и убитый в их честь дракон!

Я оторвал от кочана чистый лист, откусил от него кусок — вместо попкорна.

— Не может быть! — притворно ужаснулся Аверин.

Он всплеснул руками.

— Поверьте умному человеку, юноша.

— Эээ… мы требуем объяснений! — сказал Славка. — Как же нам быть?

— Парни, рубите головы дракону одну за одной, — заявил Могильный, — чтобы за каждую получить на чашу весов по гирьке. А лучше… оставьте бедное животное в покое. Используйте для завоевания сердца женщины поход в кино, молочный коктейль и шоколадные конфеты (ни в коем случае не одновременно!). Они добудут для вас столько же гирек, сколько и три срубленные драконьи башки.

— Всё ясно, учитель, — сказал Аверин. — Благодарим за науку.

Он отсалютовал Пашке воображаемым мечом — должно быть, тем самым, которым собирался рубить головы дракону.

— Надеюсь, мои слова помогут вам избежать налога на бездетность, — сказал Могильный. — Нет, я не шучу. Считаю неправильным отдавать ни за что ни про что кровно заработанные. Как, кстати, продвигаются твои дела со Светкой Пимочкиной?

— А то ты не знаешь.

Славка взглянул на меня, нахмурился.

— Ольга мне по секрету сказала, что папа Пимочкиной вот-вот станет большой шишкой в горкоме: мол всё уже решено — для нового назначения ждут подходящую дату.

— Да что мне её папа? — сказал Аверин.

Вздохнул.

— Нет, тут ты не прав, — сказал Пашка. — Папа жены — это важно. Тесть на хорошей должности — это залог благополучия твоей семьи.

Славка махнул рукой.

— Какой тесть? Пимочкина хорошая девчонка…

Аверин улыбнулся, будто что-то вспомнил.

— Она мне Тосю Кислицыну из «Девчат» напоминает, — сказал он.

— Совсем не похожа, — сказал Могильный.

— Я не про внешность говорю, — ответил Славка. — Светка такая же… шебутная. Я «Девчат» в прошлый раз ещё до армии смотрел. Если бы этот фильм снова показывали в кинотеатре — с удовольствием посмотрел бы снова.

Пашка пожал плечами.

— Так смотри на свою Тосю-Свету, — сказал он. — Хоть каждый день — всю жизнь. Кто тебе мешает? Ты у нас геройский парень. В количестве гирек на правильной чаше весов любому из нас фору дашь. Ольга говорит: девчонки говорят о тебе чаще, чем о других.

— Говорят… Слышал я о ком она говорит.

— Кто?

— Пимочкина, — сказал Слава. — Ты из-за своей Фролович вообще ничего вокруг не замечаешь. Герои сейчас не в моде, чтоб ты знал. Девчонкам теперь или смазливых Делонов подавай. Или…

Аверин замолчал, не договорив; снова взглянул на меня.

— Или кого? — спросил Могильный.

— Или вот таких, как Санёк.

Староста наклоном головы указал на меня.

Я видел, что он злится. И даже понимал причину его злости. В прошлой жизни меня бы тоже обидела и разозлила подобная ситуация: если бы мне (высокому, атлетично сложенному красавцу!) женщина предпочла какого-то мелкого и невзрачного субъекта. Странно, что Аверин ещё не пытался меня запугивать и «ставить на место» — я бы, вполне вероятно, именно так на его месте и поступил: никогда не страдал идеями всеобщего равенства и всепрощением.

Пашка посмотрел в мою сторону, оглядел меня с ног до головы — точно только сейчас впервые заметил.

— Сашок-то тут причём? — спросил он.

— При том! — сказал Аверин. — Светка кружит вокруг него с утра до вечера, как пчела над цветком. «Саша то, Саша это…» Только и слышу от неё: «Саша, Саша, Саша»!

Он скривил недовольную мину.

— Не обижайся Санёк, но у меня уже челюсти сводит, когда я слышу твоё имя — будто кислое яблоко надкусываю. И чем только ты привлёк её?! Ума не приложу!

— Дело попахивает дуэлью, — сказал Могильный.

Я видел, что Пашка пошутил.

Но Аверин в его словах шутку не заметил.

— А я бы и вызвал его! — сказал Славка. — Как тот Пушкин Дантеса. Если бы это хоть как-то помогло.

— Считаешь, не поможет? — спросил Павел.

Он постарался задать вопрос серьёзным тоном.

Но его глаза весело блестели.

— А!..

Староста всердцах отмахнулся.

— Только хуже станет, — сказал он. — Светка — она… не такая, как все. Говорю же: она особенная — не как та Королева. Заработаю у неё кучу гирек. Только не на ту чашу.

— Мужики, — сказал я. — Хочу внести ясность в вашу дискуссию. На руку и сердце Светланы Пимочкиной я не претендую. Совсем не претендую. И на её папу в горкоме — тоже. Хотя признаю: Пашка прав. Тесть-горкомовская шишка — это очень полезный атрибут семьи. Но я — пас. Честное слово. Уж лучше стану платить налог на бездетность.

Не уверен, что Аверин и Могильный поняли, о чём я им сообщил.

Потому что парни смотрели на меня с таким удивлением на лицах, будто я — внезапно заговорившая собака.

— Голос прорезался, — сказал Пашка.

— Ага, заговорил, — согласился с ним Слава. — Выздоровел?

— Всё нормально у меня с горлом, — признался я. — И было, и есть. Всё из-за той дурацкой гитары. Притворялся, чтобы меня не заставляли петь. Не люблю быть в центре внимания.

Аверин и Могильный взглянули друг на друга, потом вновь скрестили взгляды на моём лице.

— Обманывать товарищей — нехорошо, — сказал староста.

Я услышал в его голосе нотки обиды.

— Ни один товарищ от моих действий не пострадал, — сказал я. — Из-за этой вынужденной мистификации страдать приходилось только мне. Это в меня вливали всякую горячую гадость. Трижды язык обжог! А вкус гематогена уже преследует меня во сне.

— Славка бы с удовольствием оказался на твоём месте — не пожалел бы свой язык.

— И гематоген я люблю.

— Кто ж знал, что Пимочкина так отреагирует на мою болезнь.

Я развёл руками.

— Нет, значит: ты всё это время морочил нам голову? — сказал Могильный.

— Ну… простите, — сказал я.

— «Простите» не отделаешь, — заявил Пашка. — Будешь играть для нас на гитаре.

— Говорю же…

Могильный жестом заставил меня умолкнуть.

— Не здесь, не в колхозе, — сказал он. — Принесу гитару в общагу. Родители мне её на окончание школы подарили — взамен той, что разбил младший брат. Принесу, принесу! Всё равно она валяется у меня дома без дела. Будешь петь нам по вечерам Высоцкого. Ну и… что ты там ещё знаешь? Правильно говорю, Славка?

— Эээ… а что ты там говорил на счёт Светы Пимочкиной? — спросил Аверин.

— Я сказал, что не намереваюсь за ней ухаживать, — ответил я. — Тося Кислицына — не мой типаж. Если уж… кхм… то королеву. Ну, или Королеву. Но от дуэли не отказываюсь — из чисто спортивного интереса. Хоть на пистолях, хоть на шпагах. Так что жду ваших секундантов, товарищ Дантес.

— Иди ты… Но я вообще-то подразумевал, что Дантес — это ты.

— Ладно. Согласен. Дантес ведь победил.

— Тебе победа не светит, — сказал Слава. — Пистоли и шпаги ему подавай. Ты оружие-то в руках держал, студент? Дуэлянт…

— Хватит вам!.. — сказал Могильный. — Дуэли отменяются. Это буржуйское занятие. Советский человек доказывает свою правоту ударным трудом и дисциплиной.

Я улыбнулся его шутке.

Но Пашка, похоже, не шутил.

— Человек в космос полетел! — сказал он. — Скоро начнёт колонизировать другие планеты! А они тут из чулана достали дуэли — совсем с ума сошли.

Он покрутил пальцем у виска.

— Комсорг бы ваши слова точно не одобрила. Оба выслушали бы от неё, чем комсомолец отличается от капиталиста. Устроить вам такое счастье?

Он взглянул на Славку, потом на меня.

Улыбнулся. Ударил ладонью по стене вагона.

— Нет, вы бы видели свои лица, — сказал он. — Не бойтесь, парни, не брошу я вас на растерзание Пимочкиной. Тебе Аверин и вовсе не к лицу трусить. Ты ж смотрел в дула китайских автоматов! А тут — всего лишь девчонка. Успокойтесь. Так что вы там решили со Светкой?

— А что мы могли с ней решить? — спросил Слава. — Меня она как будто не замечает. Я на её весы уже столько гирек за последние дни выставил! Толку — никакого. Пока Санька рядом нет, то вроде и ничего так: улыбается, что-то рассказывает, слушает меня. А стоит ему появиться — всё, нету меня больше.

Пнул ногой кочан капусты.

— Предлагаю оставить Усика в этом вагоне, — сказал Могильный. — Пусть едет в Москву вместе с капустой. Доценту скажем: сбежал парень, не выдержал тягот колхозной жизни.

Аверин сплюнул через борт кузова.

— Не смешно, — сказал он.

— Полностью с тобой согласен, — сказал я.

— Скучные вы, не интересно с вами, — заявил Пашка. — Не цените вы хорошие идеи.

Он покачал головой.

— Тогда предлагаю разобраться: что есть в Усике такого, чего не хватает в тебе, Славка.

— Эээ… чего во мне нет? — спросил Аверин.

— Нет, на вид так… ты уж прости меня, Сашок, но это в тебе много недостаёт. Хлипковат ты, но это пройдёт: откормим. Может, и подрастёшь ещё; хоть на пару сантиметров. А Славка — уже сейчас парень хоть куда. Пусть и не такой красивый, как я.

— Тоже мне — Ален Делон!

— Не обо мне сейчас речь, — сказал Могильный. — Лучше подумай, Слава: что Светка нашла в Усике, чего не увидела в тебе?

— Что?

Парни принялись меня разглядывать.

— Горло у меня больное, — сказал я.

— Эээ… не ври.

— Она так считает.

— И что с того? — спросил Пашка.

— Есть девчонки, которым нравится испытывать жалость: к щеночкам, к больным, к мужчинам, — сказал я. — Света Пимочкина одна из них. Ей нравится меня жалеть.

Попытался вспомнить, что читал в интернете (как же мне его не хватало!) о подобных случаях: когда-то специально разбирался в вопросе, чтобы помочь выскочившей замуж за алкаша помощнице.

— Она чувствует свою значимость, когда мне помогает. Ощущает себя «хорошей», «правильно воспитанной». Ухаживает за мной — доказывает свою «хорошесть» окружающим. Наш комсорг боится, что её посчитают «плохой» — доказывает всем и себе обратное. Как-то так. Другого объяснения я не нахожу.

Парни снова принялись меня разглядывать.

Я представил, что они видели: тощего, невысокого паренька, наряженного в сильно поношенные вещички — да и те будто с чужого плеча. Усик, небось, потому и таскал повсюду комсомольский значок — чтобы придать себе каплю солидности. Ладно, я хоть будёновку не одел! Иначе мои соседи по комнате в общежитии точно бы не удержались от истеричного хохота.

— Ну… признаю: тебя есть за что жалеть, — сказал Могильный. — Даже несмотря на здоровое горло.

Посмотрел на Славку.

— А вот тебя, Слава… Ты б хоть лицо жалобное сделал!

— Больно надо, чтобы меня жалели, — проворчал Аверин.

* * *

А вечером наш староста подвернул ногу.

Причём, случилось это не на капустном поле и не на погрузке — в столовой, на виду у большей части группы… и у комсорга.

Аверин вполне правдоподобно застонал, захромал. Ухватился за стену, согнав ползавших там мух. Я поспешил ему на помощь — подставил товарищу плечо. Староста навалился на меня всем своим немалым весом (или это я был таким слабым?), с видимым трудом доковылял до лавки — с гримасой нестерпимой боли на лице. Я помог Славке присесть — спросил, что с его ногой. В ответ Аверин опять застонал, заявил, что перелома ноги нет… «я так думаю», что «всего лишь» потянул связки… «наверное».

Парни загалдели, обсуждая Славкину неловкость — девчонки сочувственно заохали. Усатый доцент схватился за сердце, подбежал к Аверину — попытался поставить диагноз, разглядывая обутую в сапог ногу. Света Пимочкина тоже дернулась было в нашу сторону. Но вдруг замерла, задумчиво посмотрела на ковш с большой деревянной ручкой, который держала в руке. Завертела головой, кого-то высматривая. Комсомольский значок блеснул на её груди, будто капля крови (в колхозе значки носили только комсорг и я).

Света замахала незанятой рукой, привлекая внимание кого-то из студентов.

— Надя! — крикнула Пимочкина. — Боброва!

Никогда не исчезавшая с горизонта старосты Надя Боброва ринулась к соседке по комнате, легко расталкивая студентов мощными плечами.

— Надя, — сказала комсорг. — Взгляни, будь добра, что там случилось со Славой. Ты же спортсмен — разбираешься в травмах. Я бы и сама посмотрела. Но не могу: мне нужно срочно подогреть питьё для Саши Усика.