Глава 19

Так далеко от монастыря я не забирался с самого своего появления здесь, ограничившись посещением «гостевого каравана», расположившегося тогда у северных ворот. Глядя на посад издалека — с монастырских стен, куда я пару раз чисто из любопытства забирался — да с колоколенки точной картины жизни местных крестьян да ремесленников не составить, ибо получалась вполне пасторальная картинка. А вот так, с телеги с запряженной в нее лошадкой…

С одной стороны, я мысленно крестился и благодарил Господа за то, что меня не «закинуло» в крестьянского ребенка, а того хуже — в крестьянина взрослого, да еще и обремененного женою, детьми и немощными старшими родственниками. Уровень ответственности чудовищный! Оплошал — всё, сидящие по лавкам дети смотрят на тебя голодными глазами, а жена тоскливо плачет, пытаясь отыскать в доме хоть что-то, чем можно их накормить. И что, что для «подселенного» меня они как бы чужие? Мрак!

Поежившись, я решил больше никогда не фантазировать на такие темы и вернулся к активному кручению головой. Епископ уехал вчера, а дождик закончился ночью. Август вспомнил о том, что он вообще-то месяц летний, разогнал тучки, раскочегарил солнышко, поднял легкий, теплый ветерок и расписал небо пронзительно-синими цветами. Едем по узенькой, извилистой грунтовке между налепленными без генерального плана поселения (то есть как Бог на душу положит, то есть — кривенько) домиками. Сохранивший остатки вчерашней влаги воздух пахнет землею, лошадкой, дымами кухонных очагов и — без этого никак — немного пованивает составленным из перегнивающих отходов, навоза и содержимого срамных ям купажом. Словом — всем тем, что и зовется «жизнью».

Низенькие, приземистые срубы были сложены из толстых, почерневших от времени и непогоды бревен. Крыши крутые, чтобы снег зимой не залеживался. Крыты соломой и дранкой, кое-где прямо на них росла жизнерадостно-зеленая травка. Окна даже на контрасте с монастырскими совсем крошечные, чтобы не выпускать тепло, затянуты бычьими пузырями, а снаружи оснащены ставенками.

Обязательный атрибут — сени, неотапливаемый «буфер» между суровым климатом Руси и теплой горницей. В них сушат и хранят травы, грибочки и прочее необходимое добро. Почти везде при избе, под единой с нею кровлей, имеется «хлупь» — хлев для скотины. От такого соседства зимою тепло и людям, и зверушкам. Пригодное для выпаса скотинки время года еще не закончилось, поэтому из «хлупей» доносится в основном хрюканье: коровы с козами да овечками сейчас лакомятся последними перед долгой зимой травами. Третий непременный объект во дворе — «поветь»: навес для хранения под ним телег, сох, борон и прочего нехитрого скраба.

Взирал я на обнесенные плетнями да «просеками» (горизонтально закрепленные между столбиками жерди) дворы почти с благоговением, которого никогда не суждено испытать местным. Не потому что они глупее и грубее меня, а просто потому, что им и в голову не могут прийти подобные мысли и чувства. Эти избы, простые, невзрачные, грубо сколоченные и лишенные за исключением редких «коньков» украшений, полны своей, особой «крепостью». Стоят они прочно, годами врастая в землю подобно своим хозяевам, их отцам, дедам и прадедам.

Чего стоят боярские интриги, войны и прочие кажущиеся неотъемлемыми атрибутами человечества «шалости» без крестьянина, на худых, сутулых плечах которого они и произрастают? На что способны они сами, без изработанных, покрытыми мозолями, словно пропитавшихся самою землею, крестьянских рук? То-то и оно.

Вот оно — извечное русское вневременье. Вот они, люди, на чьих трудах держится сама человеческая цивилизация. «В каждой горбушке пот хлебороба», и при этом до боли, до судорог душевных больно и обидно осознавать, что на долю крестьянина выпадают самые тяжелые испытания и лишения. Удивительно, но вместе с тем пробирает до печенок и ничем вроде бы необоснованная гордость за хлеборобов да гречкосеев и еще более необоснованная зависть к ним же: лето сменяется зимою, та — снова летом, идут года, складываются в десятилетия, те — в века, грабят и тянут из крестьянина последние жилы думающие о странном, сами в жизни и колоска не вырастившие, но хорошо умеющие махать острыми железками люди, а русская деревня живет своим, одним лишь ей присущим укладом, и меняются время от времени только технологии (печи, плуги и прочее) да строительные материалы.

Неправильный я капиталист какой-то. Мне так-то положено смотреть на этих людей на как минимум потенциальных потребителей с никчемной покупательной способностью, а как максимум — с презрительной ухмылкой, как на неспособный «начать с себя» и «прийти к успеху», лишенный «предпринимательской жилки» скот.

Не получается. Вон со двора своего, прервав починку тележного колеса, кланяется нам мужичок бородатый да волосами «клочно» подрезанными, в рубаху серенькую с заплатами на локтях, такие же, но с заплатами на коленях, штаны да лапти одетый, и я совсем не против приветливо кивнуть ему в ответ. Вон детки на дороге прямо в городки (ох древняя это забава!) играют, им мне жаль, что наша телега заставила их временно прерваться, уйти с дороги да склониться в поклонах. Возраст у деточек тот, что и не понять, кто мальчик, а кто девочка. Босые все, из одежки только рубахи безразмерные, латанные-перелатанные, а горящие на чумазых мордашках глаза смотрят на чистых и хорошо одетых нас так, как не смотрят их ровесники из будущего даже на своих любимых суперзвезд из интернета. Не игры прерванной жаль, а времени детского: в этом времени все, кто способен ходить, способен и трудиться, и на игры времени остается с гулькин нос.

Мы — это я, управляющий телегой Василий (он в местных краях человек авторитетный, поможет бортнику везомый нами улей «презентовать»), Тимофей и еще один местный авторитет — батюшка Силуан, «хозяин» местной церквушки. Монастырь — он для отрекшихся от мирского «черного» духовенства или хотя бы достойных его приюта гостей, а окормлять крестьян на местах должно духовенству «белому», вот и занимается этим батюшка Силуан во вверенной ему небольшой деревянной церквушке, которая на фоне монастыря с его каменными стенами, зданиями да добротным храмом выглядит словно вон та копающаяся в огороде женщина в сереньком платочке и стареньком, испачканном землёю домотканом платье среди пышного бала образца Петербурга XIX века. И не в том здесь дело, что монастырь из посадов да округи все соки выпил, а в том, как распределяются дотации из Центра.

Лет Силуану глубоко за сорок, а точно я не спрашивал. Обветренное да загорелое лицо его изрезано морщинами, многое говорящими о батюшкином характере: «птичьи лапки» и глубокие борозды в уголках губ — склонность к улыбке. Глубокие канавки на лбу — умение хмуриться на накосячившего прихожанина. Из-под могучих седых бровей смотрели на мир глаза цвета спелой ржи. Смотрели устало, но удивительно живо — давно здесь батюшка, многое повидал, но выгореть до автоматически воспроизводящего одни и те же действия биоробота не захотел. За высокими залысинами начинались когда-то темные, а теперь густо украшенные сединой волосы. Такого же цвета была и широкая, окладистая, длинная борода. Я в бородах людей Божьих уже поднаторел, поэтому считал вложенный в нее батюшкой посыл «умеренного аскетизма».

Заслуживает внимания и выправка — такую я видел и буду видеть у монахов с опытом, нет в ней ни капли гордости (это как у меня и аристократии местной), но полна она привычным достоинством перед лицом Господа. Поношенный, но чистенький подрясник из грубого темно-коричневого сукна проглядывал из-под простой черной ризы, вылинявшей в районе плеч от солнца и дождей. На шее поблескивал наперсный крест из бронзы, явно доставшийся батюшке от предшественника. Ноги батюшки покоились в стареньких, потертых, но все еще добротных поршнях.

— Карпом его звать, — проследив мой кивок, «заочно» познакомил меня с мужиком батюшка Силуан. — Работник добрый, хозяйство справное, шестеро детишек у них с Марфой. Вон, — указал на вернувшихся к игре ребят. — Меньшой их, Андрейка, палкою метит.

Мы посмотрели на Андрейку — да, действительно «метит палкой» в другие палки.

— Добро́, — порадовался я за семейство Карпа, решив не думать и тем более не спрашивать о том, сколько деток они бы имели без страшного в своей казенности словосочетания «детская смертность». — А тот, что у забора стоит? — спросил, отследив задержавшийся на самом маленьком игроке взгляд батюшки.

— А это последыш мой, — расплылось в улыбке лицо Силуана. — Николай. Умненький он у нас, хоть и последыш — шестой годок пошел, а уже буквицы выучил да счет какой-никакой.

— Молодец, — похвалил я средневекового первоклашку. — А всего у тебя деток сколько?

— Пятнадцатью нас с попадьёй Господь благословил, — перекрестился батюшка. — Девять сыновей да шесть дочерей. Сперва три девки народились, ныне уж дом наш покинули, а дальше и первенец подоспел, ныне во Владимире при Храме дьяком служит, у самого двое деточек, — Силуан вздохнул, но улыбка его стала только шире. — Не видал их покуда, но да ничего, ежели Господу угодно будет, еще на этом свете свидимся.

— Куды прешь, дурная⁈ — шикнул на выбежавшую прямо под копыта тощую курицу Василий.

Много здесь кур по дворам да улицам бегает, и я даже не представляю, как… Впрочем, а зачем «представлять»?

— Батюшка, а как эти добрые люди отличают своих кур от чужих? — спросил я Силуана. — Вот эти две, например, одинаковые, — указал на роющихся в земле около скамейки, идентичной окраски и размера, «пеструшек».

— Да то кажется, будто одинаковые, — с улыбкой ответил батюшка. — А ежели она при тебе цыпленком еще бегала, ни в жизнь не спутаешь.

Ну да, логично.

— Споры бывают, конечно, — продолжил он. — Да то со скуки больше, по осени поздней да по весне ранней — летом скучать некогда.

Дом бортника, в отличие от моих ожиданий, не больно-то отличался от окружающих. Ну дранка на крыше посвежее, ну ставенки кокетливою резьбою украшены, а так… Огород — в наличии, хлев — тем более. Наслушавшись Василия, я считал бортников едва ли не элитой современного общества, но забыл сделать в голове оговорку «современного крестьянского общества». Живет-то бортник явно лучше других, медком имеет возможность гораздо чаще других лакомиться, но продукт-то важный как для внутреннего рынка, так и для экспорта — последнее так и вовсе переводит мед в разряд продуктов «стратегических», а это всегда и во все времена приводило к повышенной налогооблагаемости оного. Не может бортник себе позволить «с профессии» жить, вот и приходится хозяйством заниматься не меньше, чем другие.

— Анастас! — позвал бортника Силуан, когда мы остановились у калитки.

Вокруг тут же началась суета — захлопали входные двери домов да хлевов, из-за построек, с огородов, выбрались на дворы соседи: надо ж посмотреть, чего тут делается. Не осуждаю — если в несоизмеримо более безопасные и сытые времена такое поведение можно списать на одно лишь любопытство (что тоже не порок), то здесь любая нестандартная ситуация в родной деревне может обернуться смертельными проблемами. Хорошо, что у нас не такой случай.

— Чаво тебе, батюшка? — раздался откуда-то из-за бортниковского дома лишенный всяческого уважения к «пастырю», тонкий, но определенно мужской голос.

— Сюды иди, гость иноземный с монастыря до тебя приехал, — не обидевшись, ответил Силуан.

Я начал что-то подозревать — может не такой уж батюшка для местных и авторитет?

— Грек чтоль? — продолжил расспрашивать невидимый бортник.

— А у нас чего, иноземцев в округе много? — спросил в ответ батюшка.

Василий с Тимофеем начали тихонько похрюкивать в бороду от смеха.

— Других как будто нет, — неуверенно ответил Анастас.

— Мне что, с палкою до тебя самому идти? — начал расстраиваться негостеприимством батюшка.

— А и иди! — гоготнул Анастас. — Третьего дня в яму срамную гвоздь обронил, авось отыщем палкой твоей, я все одно здесь.

— Тьфу, срамник, — сплюнул батюшка. — Обождать нужно, — добавил для нас.

Начавшее было подниматься в душе негодование от такого пренебрежения нами улеглось обратно в спячку — такое важное дело как «сидение на яме» прерывать нельзя, здесь я целиком на стороне Анастаса.

— На солнышке чего бы и не подождать? — с удовольствием потянулся я, подставив лицо теплым лучикам.

Из-за дома, на ходу завязывая поясок, вышел одетый в такие же, как и у всех, домотканые серые рубаху да портки, тощий низенький — метра полтора росту наберется, не более — молодой, лет двадцати пяти, рыжий мужичок со скудной, навроде моей, бороденкой. Фасон одежды такой же, но заплат нет, а на ногах — не лапти, а поршни. Такая вот разница в достатке между бортником и его односельчанами.

— Доброго дня, гости дорогие, — с поясным поклоном поздоровался он с нами. — Простите за встречу неподобающую.

— И тебе доброго дня, Анастас, — ответил за нас Василий. — Спутников моих Гелием и Тимофеем звать, по делу мы к тебе.

— Не осталось мёду, Василий, — моментально среагировал бортник.

— У тебя-то и «не осталось»? — хохотнул тот.

Машинально — старые знакомцы же. Опомнившись, плотник добавил:

— Да и не по него мы в такую даль перлись. Ворота отворишь, али нам к Никанору ехать?

Конкурент, видимо, потому что услышав его имя, Анастас тут же метнулся к «воротам» — куску плетня — приподнял его, сняв с крючков, и отнес в сторону, позволив нам въехать на двор.

— Да чего к Никанору? — делая дело, бубнил бортник. — Зачем старика беспокоить? Тяжко ему, колодку ели волок нынче, скоро и вовсе дела старшому своему передаст, а тот хоть и старшой, да бестолковый.

«Колодка» — это современная разновидность улья. То же самое дупло, но выдолбленное в срубленном и потому пригодном к переноске бревне.

— Колодки-колодками, а гостей поди с голой жопой не встречает, — заметил Василий.

Мы заржали, батюшка Силуан хмыкнул в бороду, а Анастас и не подумал смутиться:

— Так незваных гостей и жопой голой не спугнешь.

Мы не обиделись и с удовольствием поржали снова.

— А норовом дурным — запросто! — ухмыльнулся Василий. — А ну-ка, Сивка, назад давай, к Никанору поедем.

— Да ты чего, обиделся чтоль? — вновь убоялся Анастас имени конкурента. — Я думал шутим мы — что тебе, что батюшке, что гостям иноземным, — отвесил мне отдельный поклон. — А тем паче воином Церкви Святой мы завсегда рады. Аксинья! — рявкнул в сторону дома. — А ну быстро стол накрывай, да не жалеючи! — подтвердил «радость» на практике. — Медку нету, да кувшинчик малый, как знал, для гостей дорогих сберег, — подмигнул Василию.

— Ну, коли «кувшинчик», — смилостивился плотник.

«В ногах», конечно, «правды нет», но, ежели за потенциального партнера поручились достойные доверия люди, можно переговоры и побыстрее провести, чтобы время не терять. Я бы так в этом случае и сделал, чтобы поскорее вернуться в монастырь, но в этом времени так не принято — пришлось идти в дом Анастаса.

Мы миновали сени с пучками сушеных трав на потолке, ларями с добром и некоторым количеством сельхозинвентаря и вошли в пропахшую гарью горенку, стены и матица — несущая балка — были покрыты гладкой, блестящей копотью, особенно концентрированной в районе «волокового» окошка под потолком. Копоть — это не только беда этих времен, но и польза: она бережет дерево от гнили и убивает насекомых. Убивает так себе, но без нее было бы хуже.

Помимо гари, горница пахла остатками вчерашней трапезы и человеческими телами. Повезло мне все-таки с местом жительства: общие помещения в монастыре большие, из-за чего вонь как бы «размазывается», а в келье не воняет вовсе: я ж там только сплю, а остальное время никто потом и прочими телесными выделениями топчан не пропитывает.

Помимо лавок, здесь имелись полки с кухонной утварью, пара простеньких сундуков, конечно же Красный угол с настоящей лампадкою (у людей победнее ее заменяет лучина), а на полу лежала немного потрескавшаяся от времени и нагрузок глинобитная печь, пламя в которой прямо сейчас раздувала «наряженная» в подкопченное длинное платье, платочек и те ж поршни женщина лет двадцати трех. Узрев узкую полоску белой шеи, я моментально вспомнил о том, что физиология у меня подростковая со всеми вытекающими и перевел взгляд на иконы, вознеся Господу благодарность за то, что в монастыре женщин нету. Лучше не буду на хозяйку дома смотреть, так оно спокойней будет.