Глава 3

— За мной ступай, — велел мне Николай и повел ко второму, «служебному» выходу из столовой.

Я пошел следом, полагая, что батюшка начнет разговор в коридоре, потом подумал, что начнет во время семиминутной проходки по симпатичному, оснащенному клумбами с цветами и выложенными из камня и досок дорожками монастырскому двору, а когда мы вошли в каменное, охраняемое двумя «боевыми монахами» высокое, с бойницами и мощной дверью каменное здание, служащее складом продуктов и начали подниматься по узкой, темной лестнице на второй этаж, я уже понял, что разговора батюшка келарь до прибытия в кабинет (или келью, не знаю куда он меня ведет) начинать не собирается.

А тут вообще никто не торопится за редким исключением. Ну то есть как? Крестьяне впахивают споро и от всей души: с рассветом и немножко даже после заката. Горожане, за исключением богатых бездельников, от них тоже не отличаются — бездельники без капиталов в это время тупо помирают с голоду, потому что и рабочий-то люд регулярно живет впроголодь. Банально не хватает ресурсов на «социалку».

Речь о другом: средневековые русичи и иностранцы размеренны в речах, часто делают паузы на «подумать», стараются вникнуть во все детали прежде чем во что-то ввязываться — и это все прекрасные качества! — и в свободное от работы время стараются тратить поменьше калорий. Полагаю, работает естественный отбор — импульсивные торопыги померли не дожив даже до подросткового возраста.

Вот и Николай решил потратить время пути на обдумывание будущего разговора, а не начинать его на ходу. В ногах правды нет — в этой поговорке заключен великий смысл. Как вести дела с человеком на ходу? Как можно доверять тому, с кем виделся всего пару минут? Нет уж, с человеком нужно посидеть, обстоятельно поговорить, и вот тогда уже решать, стоит он дальнейших усилий или нет.

Шуганув сидящую на подоконнике сороку (окна нормальные, со стеклами, но стекла примитивные, мутные и сильно искажающие картинку), батюшка келарь уселся за заваленный берестяными свитками и примитивной, очень грубой фактуры, желтенькой бумагой стол и кивнул мне на табуретку для посетителей. Вся мебель из мной виденной конечно же является самодельной. Полагаю, у монахов есть работающие на них напрямую или через коммерческие заказы плотники или сами батюшки с послушниками мастерят.

Да что там «полагать» — вон, мы мимо сараюшки сейчас проходили, и из нее доносились стуки молотков, шелест пил и прочие «плотницкие» звуки. В этом времени без хотя бы зачаточных навыков деревообработки приходится туго — толковый плотник, понятное дело, бесплатно работать не станет, а мебель в хозяйстве нужна всегда, вот и строгает себе крестьянин табуретки да лавки сам.

Я опустился на табуретку, и некоторое время мы с батюшкой келарем молча смотрели друг другу в глаза. По идее я от такого должен начать нервничать, но с высоты моего опыта деловых переговоров мне вообще все равно: сидим в тепле, животы полны доброй гороховой каши с рыбкой да овощами, «рыбные палочки» игумену и «богатырям» очень понравились — куда спешить? От чего нервничать?

— Скажи, грек… — начал Николай.

Хорошая возможность реализовать заработанную в его глазах полезность, заодно создав прецедент моей возможности брать переговоры под контроль.

— Простите, батюшка келарь, но греков много, а меня Гелием зовут.

Николай от «перебива» поморщился, пожевал губами и решил не обострять — я потенциально полезный кадр, с которым портить отношения в самом начале не хочется, а еще я извинился, то есть как бы и переживать не о чем.

— Гелий, — признал за мной право на личное имя келарь. — Ты много блюд иноземных знаешь?

Ну не сам же придумал «рыбные палочки» поваренок иностранный, из дальних краев привез вестимо.

— Много, батюшка келарь, — подтвердил я. — Да только приготовить могу только малую толику, для остальных кухня нужна другая и продукты.

— Продукты — то понятно, — важно покивал Николай, откинувшись на спинку стула. — А кухня тебе наша чем плоха? — прищурился в ожидании ответа.

Да всем! Это не «кухня», а кошмар любого технолога!

— Хороша кухня, батюшка келарь, — соврал я ему прямо в глаза. — Да только у отца моего, царствие ему небесное, — перекрестились. — Получше была. Нарезка та же — сейчас ваши люди руку набьют, и овощи резать станут резвее и ровнее. Блюда от этого вкуснее станут — ровный кругляш морковки-то и варится ровно, как положено. А у людей еще и время появится на другие дела.

— То понятно, — то ли сделал вид, то ли и вправду все понял батюшка-келарь. — Ежели резать живее станут, станут больше успевать, — повторил мой тезис. — А ежели одно только это годами длиться станет, то успеют они ого-го! — развил его, проявив навыки стратегического планирования «вдолгую» и оптимизации производства.

Силён.

— Так, батюшка келарь, — согласился я. — У нас говорили — «человеко-час», сиречь один час человеческого труда.

— «Человеко-час», — попробовал он термин на вкус и улыбнулся — понравилось. — У нас на Руси, Гелий, понимания в головах хоть отбавляй, а слова такие ладные придумывать умеем плохо.

— Не греческое оно, — улыбнулся я в ответ.

Наше, но из будущего.

— С Запада далекого, — продолжил врать монаху в глаза, что немного стыдно, но Бог, надеюсь, простит. — У них там, у католиков, всё по-другому: людей много, посему отношение к ним не нашему, Православному, чета — вроде и не раб, а вроде и за человека не держат. Этакий инструмент, как они сами говорят — «средство производства». Все у них там посчитано и учтено, и труд людской — в первую очередь.

— Оттого и «человеко-час», — заинтересованно кивнул батюшка келарь, которому, судя по живо бегающим глазам и позе, разговор очень нравился. — Интересно подметил, — признался в этом напрямую. — Настоятель наш с поручением от Церкви в самый Стокгольм плавал, схожее рассказывал.

Слова келаря меня удивили — ну где монастырь в сотне верст от Москвы и где Стокгольм? С другой стороны, пора перестать воспринимать окружающую реальность через призму учебников: Русь не только воюет, но и активно взаимодействует с «зарубежными партнерами» другими методами: дипломатией, торговлей и культурно-религиозными связями. В самом деле, почему бы уважаемому игумену не сплавать в Швецию на какой-нибудь религиозный симпозиум?

— Я очень рад, что вложенные моим отцом, царствие ему небесное, — перекрестились. — В мою голову мысли способны удостоиться разделения самим Его Высокопреподобием.

Тьфу, блин, совсем запутался в этих любезностях — это ж не фраза, а позор. Батюшка келарь, однако, смысл понял и им удовлетворился, вернув разговор к основной теме:

— Чего еще в нашей кухне исправить можно, чтоб, значит, «человеко-часы» тратились правильнее? — улыбнулся, радуясь удачному применению нового для себя термина.

Клиент готов к выслушиванию условий. Но аккуратно, чтобы не послал меня чисто в наказание за наглость:

— Мы с отцом на Русь работать приехали, батюшка келарь. На самый Двор Государев. Я — тень отца моего, и Государевой кухни недостоин, но знания и умения имею без ложной скромности очень ценные. Похороны отцовские я из наследства его оплатил, а постой в вашем прекрасном монастыре готов отработать простым кухонным трудником.

Хочешь новинок? Нанимай специалиста как положено.

Выслушав, батюшка принялся думать, постукивая пальцами по столу. Сейчас все поймет и начнет торговаться. Если сразу в шею не выгнал, стало быть готов раскошелиться. Денег у меня, слава Богу, «отцу» со спутниками и честным в целом-то «богатырям», самого изрядно имеется, а вот вне-материальных, гораздо более важных в этом времени благ, практически нет.

Если коротко — мне нужна КРЫША, и чем могущественнее, тем лучше. Церковь в этом смысле годится на мой взгляд лучше других феодальных субъектов. Она — один из лучших социальных лифтов в эти времена. Там, где в других местах человек «подлого происхождения» неизбежно упрется в глухую стену «местничества», в Церкви он может сделать великолепную карьеру. Технически — вплоть до Патриарха. Уж не знаю, случалось ли такое, но среди епископов, игуменов и прочих служителей средне-высокого и даже очень высокого ранга хватает простолюдинов, и они не станут плеваться от моей компании.

Не смогу я на боярина ишачить. Год потерплю, два, три, а потом — всё, «работать на дядю» надоест настолько, что я от чистой ярости выкину что-то очень нехорошее. Начальство «коллективное», как например в этом монастыре, предпочтительнее: с каждым из них можно договариваться и торговаться по отдельности, а сама Церковь, прости-Господи, свою выгоду блюдет крепко, иначе не являлась бы одной из доминирующих и богатейших сил на Руси. Буду приносить пользу — очень большую пользу — мне будет позволена некоторая свобода и возможность не гнуть спину перед каждым встречным мужиком рангом повыше. Это уже многого стоит, а еще церковная братия в случае проблем сможет меня «отмазать» даже от солидных проблем. Рук, ног и прочего добра вокруг всегда как грязи, а толковая голова в золотом эквиваленте стоит столько, сколько способна заработать. Моя ушибленная крымско-татарским разбойником голова в этом смысле вообще бесценна.

— Странный ты человек, Гелий, — сказал келарь совсем не то, что я ожидал. — Спину гнуть не привык, говоришь странно, да складно. Но оно и понятно — отец твой, царствие ему небесное, — перекрестились. — Уважаемым человеком был.

— Иного к Государю бы не послали, — кивнул я.

— А ты не больно-то по нему и горюешь, — заметил келарь.

— Горе мое велико, батюшка келарь, да только моё оно, другим без надобности. Когда разбойники всех, кого я любил у меня на глазах перерезали и меня вслед за ними на тот свет отправить попытались, я много понял об этом мире. Слабым быть нельзя.

— Нельзя, — задумчиво посмотрел на меня Николай. — Ладно, — хлопнул по столу ладонью. — Странный — не странный, а дело делать нужно. Стало быть, денег за советы свои просишь?

— Не за советы, а за конкретные, работающие способы улучшения организации труда на кухне, — поправил я. — И не «денег», а возможности крепко встать на ноги. Нужно смотреть правде в глаза: без отца на Государеву кухню меня не возьмут, а работать поваром даже при очень уважаемом боярине я не хочу. Буду честен, батюшка-келарь: мне сейчас, как и в прошлые дни, очень страшно. Впереди — неизвестность, позади… — я вздохнул. — Проделать такой долгий путь, чтобы потерять все и вернуться назад? — развел руками. — Господь ничего не делает просто так, для каждого у него есть план. Ежели ему было угодно лишить меня отца здесь, в далекой Руси, — указал пальцем в дощатый пол. — Значит я не могу просто развернуться и уйти обратно. Я чувствую, что должен что-то сделать. Здесь, в чужой для меня стране.

А вот это уже не ложь — реально так себя чувствую, и страна, даром что кажется до боли знакомой невзирая на технологическую отсталость, все-таки чужая.

Батюшка-келарь думал минут десять. За это время нас успела навестить прогнанная не так давно сорока, удостоившись от Николая классического «сгинь, нечисть», за окном, по двору, кто-то пронес что-то большое (по крикам «расступись» это понял), а потом раздалось довольно противное, очень такое «этническое», сопровождаемое треньканьем гуслей, стуком бубнов и свистом свирели:

— Ой, дид-ладо, ой, дид-ладо!

Веселей ступай, ковыляй нога!

— Опять скоморохов нелегкая принесла, — закатил глаза келарь и закрыл окно.

— А почему не прогнать? — спросил я, с интересом ловя текст доносящейся сквозь закрытое окно песни.

— Боярин толстый шел, надувался,

Со злости на народ ругался,

А на льду поскользнулся,

В лужу грязную скатился!

Да это же настоящая средневековая социальная сатира!

— А чего прогонять? — пожал плечами Николай, вернувшись на свой стул. — Греха в песнях да плясках нет, братии нравится, пущай погостят, все жить веселее.

Он закончил, и мы еще немного помолчали, послушав пение скоморохов. Не давил бы «вокалист» высокие ноты и не добавлял бы «фольклорного» звучания, было бы даже приятно. Музыка, кстати, неплохая — играть мужики умеют, и ноги немножко захотели в пляс.

— Давай так поступим, — приняв решение, сложил руки в замок Николай. — Поможешь с кухней, и я поговорю с Его Высокопреподобием о том, чтобы взять тебя в свои помощники. К постригу стремиться будешь?

— По-другому во славу Божию трудиться хочу, — покачал я головой.

— Так и думал, — не расстроился келарь. — Договор? — протянул руку.

Мутноваты условия, но я еще ничего особо и не сделал для того, чтобы мне предложили больше. Нормально — сейчас батюшка-келарь отведает перемен, похвастается ими игумену, и вот тогда, когда Его Высокопревосходительство мной заинтересуется, начнется настоящий торг.

— Договор, — пожал я мозолистую ладонь Николая.

Не чурается батюшка келарь ручного труда. Полагаю, его не чурается и сам игумен, несмотря на свое положение.

— Только есть один момент, — предупредил я.

— Забрать тебя могут, — понял, о чем я келарь. — Пока о том не думай — Государю нынче не до тебя, а дворяне твои с утра письмо получили, завтрашним утром разбойников гонять выступают. Ты им в этом деле без надобности, поэтому не удивляйся, когда они попросят тебя в нашем монастыре их возвращения или Государева человека дождаться: они о случившемся отписали. Может и вовсе о тебе Государь забудет. То простому человеку обидно может быть, но ты не серчай: Государь на Руси один, людишек вокруг него много, а ты и сам говоришь, мол, не чета отцу твоему, и кухни Государевой не достоин.

Ничего себе новости!

— Спасибо за вести, батюшка келарь, — благодарно поклонился я. — Все одно к одному идет.

— Одно к одному, — согласился Николай. — Ежели монастырю нашему пригодишься, значит и впрямь здесь твое место. Ну что, идем на кухню?

— Без надобности, батюшка келарь, — заявил я. — Ежели бересты да чернил не пожалеешь, прямо здесь начертить кое-чего могу. Понравится — начнем переделывать, нет… — пожал плечами. — Поделюсь другими кухонными хитростями. Но сначала я у тебя замок для сундука моего попросить хотел — послушники промеж себя говорили, будто вор в монастыре завелся.

— Тьфу, балаболы, — приложил подчиненных келарь. — Ты их не слушай, батюшка Филарет в годах великих, порою сам не помнит где он и как, бокал свой сам спрятать куда-то мог да забыть.

Изо всех сил замалчивать проблемы начальство любит уже в эти времена.

— Вам виднее, батюшка келарь, — заверил я Николая. — Да только с замком-то оно спокойнее. Даже ежели вора в монастыре нет, однажды у меня могут завестись враги. Я здесь — грек, иноземец, и ежели в моем сундуке найдут что-то чужое, боюсь, слушать меня да разбираться особо никто не станет.

Хмыкнув, Николай улыбнулся:

— И впрямь при уважаемом дворе рос. Будет тебе замок, будет и береста с чернилами, — протянул мне то и другое. — Пиши, а как закончишь, за замком тебя свожу, самый крепкий себе сам выберешь.

Вроде как аванс, а вроде как и нет. А береста-то какая-то царапанная, с неразборчивыми следами прежних букв. Соскоблили ненужное, видимо, и рачительно пустили в дело по второму кругу. Рационально, логично, и даже уважение внушает такое умение распоряжаться ресурсами, но вы бы, уважаемые древние русичи, о потомках подумали: даже пара слов на полуразложившемся от времени куске бересты могут пролить свет на темное пятно в истории. Эх, никакого уважения к археологам из будущего!

— Значится так… — вооружившись пером, я макнул его в чернила…

— Да ты ж не умеешь! — почему-то возмутился батюшка келарь, споро отобрав у меня перо и чернильницу. — На-ка вот, угольком лучше, — выдал мне маленький, острый кусочек угля, зажатый для удобства в расщепленную палочку.

В целом-то прав: я пером и чернилами по бересте не писал никогда, попортил бы ценные материалы. Нацелившись, я приготовился провести первую линию, и тут Николай положил ладонь на бересту, помешав мне:

— А вообще знаешь, Гелий, — сердечно улыбнулся. — Береста-то у нас заканчивается. Давай лучше палочкою на земле сначала нарисуем, а то ежели на бересте, секреты твои скрасть могут, — придумал оправдание своему жлобству.

— Хорошо, батюшка келарь, — согласился я. — Только за замком зайдем по пути к земле и палочкам.

— Зайдем, — вздохнул келарь так, будто я у него почку для пересадки прошу, а не замок, который после моего отъезда вместе с сундуком в монастыре и останется.