Глава 10

Наличие в этом времени «локальных брендов», сиречь общепризнанно хороших видов товара из определенного региона, стало для меня еще одним открытием.

— Кожа да мыло из Ярославля!

— Тульские лопаты, топоры, гвозди!

— Масло, сало да мясо из Вологды!

— Псковский лён!

— Меха с холодного Севера!

— Волжская белуга! Севрюга с Каспия!

И ведь тоже открытие то еще: торговля существует столько, сколько существует сама цивилизация, и существует она лишь потому, что в разных землях хорошо растет/добывается/удобно обрабатывается какой-нибудь ресурс, а всего остального всегда не хватает. Тут и без всяких учебников по экономике, чисто ради выживания соберешь караван да до соседей двинешь, поменять чего-нибудь на чего-нибудь ко всеобщему процветанию.

Русь — страна торговая, и таковой всегда была, есть и будет, но в мои прежние времена это как-то подзабылось: сначала, с подачи Императора, стала «Россия — страна военная», а потом, при СССР, торговать вообще стало стыдно, зато колоссальная военная мощь только прибавилась.

Но торговля-то была, и какая! Нифига себе — вторая экономика мира! Зародилась Русь когда-то в качестве крышующего торговый путь «из Варяг в Греки» ЧОПа, занималась этим да грабежом более богатых соседей, и ни о какой государственности даже не думала, но в какой-то момент оказалось, что «более богатым соседом» для беспокойных степняков стала уже она. Неприятно, пришлось сплачиваться и обзаводиться нормальными государственными институтами. Слово «суверенитет» здесь не в ходу, но понимание значимости оного как минимум в правящую верхушку уже зашито.

Что было дальше, известно всем, но торговли от этого меньше не стало. Занятный факт — Русь уже сейчас под санкциями со стороны западных соседей. Прибалты с поляками сильно не любят пропускать сюда нормальных лошадей, ценных специалистов и высокотехнологичную (особенно военного назначения) продукцию. Иронично, но, как и полтысячелетия спустя, «обходить санкции» помогает Турция. Получается сильно дороже, отсекается изрядная часть кадров — ну кому оно надо в далекие ледяные земли на работу ехать, да еще и «транзитом» через магометанские земли — но это несоизмеримо лучше, чем ничего.

Да и такие себе «санкции», если честно — западные соседи то самое класть на своего сюзерена умеют не хуже наших бояр. Там, на Балтике, столетиями складывались торговые, дружеские и семейные отношения. Там, на Балтике, по обе стороны границ обязанные торгово-человеческому трафику могущественные аристократические и торговые кланы. Когда начнется Ливонская война, полагаю, торговлишка в тех краях захиреет, но пока, по рассказам монахов, Балтика представляет собой главнейшую торговую артерию Руси.

Но долой это все, лучше сосредоточиться на торговле конкретной, а обо всяких «торговых артериях» пусть у Царя голова болит, ему по должности положено!

Караван к нам прибыл солидный, из десятка запряженных степными, больше похожими на пони, лошадками телег и с сопровождением из пятка воинов. Больше не нужно — места здесь обжитые, дороги полны путников и разъездов стражи, а дальше Подмосковья караван не ходит.

Писчие принадлежности, в силу их дороговизны и малой востребованности, голосами купцов не рекламировались и даже не выставлялись на обозрение, но как минимум запасец для ведения бухгалтерии у купцов иметься должен, может и отольют чернил за разумную цену.

Миновав популярные телеги — соль, вяленые рыба и мясо, холстяные да сермяжные ткани, мыло, масло, котелки, ножи, гвозди (монастырский «кузнечный закуток» в основном работает на интересы самого монастыря, ковать «левак» им некогда) и прочие вкусные и полезные вещи — я добрался до скромно сидящего на предпоследней, нагруженной сундучками, ящиками да мешками телеге дородного дядьки лет сорока с густой, кучерявой до безобразия бородой, одетого в красный кафтан поверх белой косоворотки и подпоясанного настоящим кожаным ремнем с золотой вышивкой.

— Здравствуй, добрый торговец, — приветственно поклонился я.

— Здравствуй, добрый грек, — с отчетливой иронией в голосе и довольной ухмылкой на роже поклонился он в ответ.

Кто-то уже про меня растрепал. Возможно, уже даже всей Руси.

— Гелий, сын Далмата, — с улыбкой — умыл, признаю, — представился я.

— Матвей, сын Андрея, — представился он в ответ. — У нас, конечно, не Цареградов базар, но товар добрый да разный. Но тебе же не рыбы с гвоздями надо?

— Караван добрый, — похвалил я бизнес Матвея. — Прав ты, не их. Мне чернила нужны.

— А батюшка келарь чего же? — хохотнул Матвей. — Цену ломит?

Велика Русь, да все равно как-то умудряется оставаться деревней.

— Да не так чтобы прямо «ломит», — не попался я в простенькую ловушку. — Но отец мой, Царствие ему Небесное, — перекрестились. — Наказывал ни краешка денги попусту не тратить — мало их.

— Мудрый человек твой отец был, — ничем не выдав разочарования, Матвей поднялся на ноги, отодвинул ящик и достал из-за него небольшой деревянный ларец, поставив его на край телеги и спрыгнув на землю, чтобы не глядеть на клиента свысока.

Профессионал.

— Хартий, полагаю, тебе не надобно, — предположил он, открывая ларец. — Потому и не показываю.

Здесь пергамент так называют. Его мало, он очень дорогой, и используют его в основном процветающие бояре — для понта — или высшие органы церковных, земских и государственных аппаратов.

— Не надобно, — подтвердил я и шагнул поближе к ларцу.

Слева направо, в специально для этого обустроенных «отсеках»: два большие банки чернил, под ними — отделение с несколькими небольшими пачками гусиных перьев. Дальше — три отсека со стопками листов бумаги. Формат похож на А4, но размер каждого листа отличается, а края — неровные. Разнится и цвет: от бледно-бледно-желтого до почти древесного.

— Верже! — проследив мой взгляд, отрекомендовал бумагу Матвей, аккуратно достал листочек и показал его мне на просвет. — Гляди — линии. Из самой Франции привезена.

Хочется. Тупо как символ цивилизации — настоящими чернилами по настоящей бумаге чего-нибудь написать красиво и на стену кельи повесить — но лишних денег пока нет и не предвидится.

— Да мне вон, мальчонку, — кивнул на залипшего на телегу с яблоками, грушами да орехами Федьку. — Грамоте учить, «верже» твою только портить. Бересты надергаю, гусей пощипаю и будет.

— Тады уж угольком по стенке пущай малюет, — фыркнул Матвей. — Смотри чего есть, аккурат для грамотеев. — Дотянувшись до открытой крышки ларца, отодвинул тонкую перегородку и достал из тощей стопки листочков один, заполненными красиво, с завитушками, выполненными красной краской буквицами. — Аз, Буки, Веди… — пальцем перечислил начало. — Вся азбука здесь, учить одна радость.

Кириллица. Самому тоже запомнить бы не помешало.

— Дорого поди.

— Очень дорого, но тебе уступлю — мальчонку учить дело благое.

— Сколько?

— А чем платить будешь? Ежели Цареградскими деньгами, уступлю еще сильнее, — оживился Матвей.

Спекулянт валютный, блин.

— Пара маленьких монет султановых найдется, — преуменьшил я. — Но расставаться с ними, ежели честно, не хочу — память о старой жизни.

— Старую жизнь помнить нужно, — уважительно кивнул купец. — Но «пары мелких монет» всё одново на азбуку не хватит, а больше ты платить не хошь.

— Не хочу, — без обиняков признался я.

— Но на бутылку чернил да пару листов бумаги авось и хватит, — убрав «азбуку», переключился на товар попроще. — Ежели покажешь, о чем толк ведем.

Я достал из сумы — купец очень ловко сделал вид, что НЕ заглянул в нее — и показал одну акче, основу денежной системы Оттоманщины в эти времена и попросту треть грамма серебра. Здесь и сейчас имеет и дополнительную ценность. В глазах купца реальную, в моих — заявленную:

— Вторая — на память.

— Только чернила, — мощно торганулся Матвей.

— Только чернила даже у батюшки келаря дешевле, Матвей, — пожал я плечами и сделал вид, что убираю монетку.

— И один лист. Вот этот, — «расщедрился» он на самый темный и грубый.

— Две бутылки и один лист, вон тот, — указал я на средний.

Шибко наглеть тоже не надо — ему эта сделка не настолько интересна, чтобы не послать меня в сердцах обратно к батюшке келарю. Так, экзотика: грек с магометанскими деньгами, интересно оно Подмосковному купцу.

— Тю-ю-ю, — протянул купец. — Уж не знаю, как у вас там на Оттоманщине торгуются…

Торг занял минут десять, и по его итогам я получил две бутылки чернил и два плохоньких, кривеньких, но все-таки листа настоящей бумаги. Монетки, правда, пришлось отдать обе. На одном я попрошу монастырских писарей начертать для Федьки Кириллицу, а второй покуда полежит в сундуке. На радостях от удачной покупки я решил гульнуть и на мелкую отечественную денгу купил корзину груш и пару пирожков с малиной для помощника. Велев Федьке умять пирожки сразу, а потом сходить поделиться грушами с друзьями и не забыть вернуть корзину уважаемым купцам, я направился поглядеть, чего там покупают Ярослав с Василием.

Будучи монастырскими мастеровыми, материалами и сырьем лично им заниматься не нужно — говорят батюшке келарю, чего не хватает, а тот закупает потребное централизованно, в моменты, когда «к нему сами приходят». Короче — мужики «шопились» на свои и для себя.

— Ох развалятся они за две зимы, — торговался за варежки заячьего меха Ярослав.

К зиме готовится, осмотрительный. Но транжира — монастырский швей за пошивку из принесенной ткани всяко меньше денег возьмет, чем готовая продукция у купцов стоит. Хорошая, кстати, идея — к зиме готовиться, сезонный товар «в сезон», как известно, дорожает, поэтому лучше сейчас.

— О, Гелий! — обрадовался мне каменщик и протянул варежки на оценку. — Скажи ж развалятся.

Приняв варежки, я покрутил их в руках, проверил на прочность швы — очень даже добротные! — и соврал:

— Развалятся.

— Да тебе откудова знать, ты ж с Оттоманщины, у вас там зимы и не бывает! — справедливо заметил торгующий шкурами, тканью и готовыми изделиями паренек лет двадцати с куцей русой бороденкой и большими зелеными глазами.

Сын Матвеев, глаза одинаковые, а бизнес — семейный.

Окружающие поддержали его хохотом — умыл грека!

— Зимы, может, и нету, а товаров всяких, при всем уважении к каравану вашему доброму, повидал поболее твоего, — ответил я чистую правду.

С высоты моего уровня потребления окружающий мир ничего кроме удивления не вызывает: это вообще что? Продукт? Ох, знали бы вы…

— Ежели не беречь, так и любая вещь развалится, — не менее справедливо заметил купец.

— А нам «любую» не надо, нам хорошую, — ответил ему Ярослав.

Вернув ему варежки, я счел свою помощь достаточной и пошел левее, к телеге со шкурами, одну из которых чуть ли не обнюхивал своим крючковатым носом Василий. Тоже к зиме готовится. И другие бы готовились, да денег нет, только на «казенные», монастырские одёжки уповать и приходится. От холода никому помереть не дадут, но латанные-перелатанные, сменившие десятки владельцев, намертво пропитавшиеся их потом, вонью и блохами шмотки не наш путь.

Волчья шкура в эти времена стоит недорого, и является основой зимних одежд многих простых людей. Я пока в числе таких с поправкой на иностранность. Круговорот меха в природе — волк охотится на овцу, а охотник — на него. В стране, где очень много лесов и не так много животноводства, как хотелось бы, волки представляют собой изрядную проблему. В регионах, где волков слишком уж много, за их убой даже доплачивают из казны. В общем — волчий мех по карману всем. Недороги и заячьи шкурки — ушастой живности в лесах хоть отбавляй. Дороже — бобр с лисой. Очень дорогие, и поэтому идут в основном на экспорт, куницы и соболя — здесь их вовсе нет, кому продашь?

— Осенью-то мех погуще будет, — вынес вердикт Василий.

— Осенью и цены погуще будут, — пожал плечами тот же купец, умудряясь параллельно торговаться с Ярославом и другими покупателями.

Опыт.

— Помочь тебе мож, Гелий? — в кои-то веки решил показать другую сторону своего поганого характера Василий. — У вас-то там, чай, зимы и нету.

Народ поржал. Полагаю, скоро мне придется выслушивать «у вас же там зимы нету» от каждого второго в любой минимально подходящей ситуации.

— Спасибо, — не стал я отказываться. — Зимы и впрямь нету, но меха с Руси видал не раз, они по всему миру славятся.

И без того радостные от вносящего в жизнь разнообразие мероприятия русичи стали еще довольнее — национального самосознания еще толком нет, а национальная гордость есть.

— Меха у нас славные, — подсуетился купец. — Да и другой товар добротный, ничего за две зимы не развалится! — продолжил торг с Ярославом.

— Вот эти хороши, — подсказал мне Василий, указав на третью, пятую и седьмую в первой стопке, а потом на вторую, четвертую и шестую во втором. — А эта еще лучше, да ее я себе заберу, — похвастался той, что в руках.

Ошибка.

— Эта дороже, — оценил интерес плотника купец.

— Сговорились же уже, — напомнил Василий.

— То мы за эти и эти сговорились, — показал на те стопки шкур, которые не удостоились внимания плотника.

— Пёс с тобой, — буркнул Василий и бросил шкуру на телегу. — На рынок через две седмицы поеду, там небось три шкуры за шкуры не дерут.

Врет, нечего ему там делать, по рынкам да городам с поручениями штатные монахи ездят. Нет, теоретически может на хвост упасть, но батюшка келарь летом его точно не отпустит, работы полно, а тут еще и тандыр.

— Да оно не больно-то отличается, — пошел клиенту навстречу купец. — От уговоренного-то. Ты не ярись, авось и сговоримся.

Я тем временем, отдельно отложив указанные плотником шкурки — ежели человек «шарит», чего бы не послушать? — зарылся в шкуры остальные, надеясь найти золотую середину между качеством и ценой.

Тщетно — кроме того, что уже нашел Василий, ничего реально достойного не нашлось, но добрать шкур до потребного объема удалось. Десять минут торга, и мы с плотником получили сырье для зимних нарядов. Он — одну шкурку, потому что из нового ему только штаны нужны, а в запасе еще некоторые меха есть, а я — десяток, что Василий и некоторые окружающие монахи признали достаточным для двух комплектов: для взрослого и ребенка, количеством. Дополнительно — шкурки заячьи, на шапки да варежки.

К этому моменту довольный Федька успел вернуться, отдать корзину купцу, и за это получить награду в виде чести тащить шкуры. Тяжеловато, но жизнь в эти времена вообще не сахар. У Ярослава с Василием еще остались дела, поэтому мы договорились встретиться у тандыра, и мы с Федькой пошли «домой».

— А это на зиму тебе, дядька Гелий? — прокряхтел пацан вопрос в закрывшую его голову стопку шкур в руках.

— Нам, — поправил я. — Зима близко.

— Зима всегда близко, — ответил Федька абсолютной истиной. — А это у тебя чего в руках, дядька Гелий?

— Чернила да бумага, будем тебя грамоте учить.

— А! — ответил пацан.

Помолчали.

— А что такое «смерть», дядька Гелий? — тихо спросил он.

Так только дети умеют: все нормально, спокойно себе проводишь время, на мир светит ласковое летнее солнышко, и тут БАХ — мощным ударом в самое нутро прилетает такой наивный и такой сложный вопрос.

— Смерть — это как родиться наоборот, — осторожно ответил я. — А чего батюшки про нее говорят?

— Что смерть — это просто ступенька на пути к Богу, — ответил Федька. — Только ежели люди к Богу уходят, почему все грустят?

Ну и что с ним с таким делать?

— Потому что людям грустно, когда другие уходят навсегда, — ответил я то единственное, что мог.

— Грек идет, богатства несет! — внезапно раздался сверху голос юродивого.

Подняв взгляд, я увидел склонившийся с монастырских ворот силуэт Иннокентия. Расхохотавшись, тот бросил в меня чем-то, я на автомате увернулся, а когда поднял взгляд обратно, юродивого уже не было. Опустив глаза, я увидел валяющийся в дорожной пыли, ржавый и кривой гвоздь. Шизофреник средневековый, блин.