Глава 16

До церкви в Локарно мы ехали не торопясь и почти не разговаривали – только целовались. На половине пути Марино вдруг повернул коня в сторону, где не было дороги. – Куда это мы? – спросила я в приятном волнении. – Сейчас увидишь, – пообещал он. Мы выехали из леса и оказались на высоком берегу, который уходил вправо и влево широкой дугой, обнимая озеро Лаго-Маджоре. Мы находились почти в середине этой дуги, на небольшом скалистом выступе, врезавшемся в ярко-голубую гладь озера. Марино помог мне слезть с коня, а потом спрыгнул на землю сам. Но если я рассчитывала, что сейчас мы продолжим то, чем занимались этой ночью, то очень ошибалась. – Это – Большая Дельта, – сказал он мне, привязывая коня к веткам олеандра. – А вот этот выступ называется Вороний Клюв. Мы сейчас в восточной части Дельты. Видишь, рядом скала с тремя вершинами? – Вижу, – я посмотрела на скалу, которая торчала тремя неровными выступами в небо. – И что? Тут красиво, согласна. Но зачем… – Иди сюда, – Марино взял меня за руку и повёл к подножью трёхрогой скалы. – Когда я учился в Болонье, – рассказывал он, ведя меня чуть заметной тропкой по самому краю обрыва, – то понял, что в этом мире нельзя надеяться на людей. Банк может лопнуть, вчерашний правитель завтра может стать изгоем. У меня есть сбережения в разных банках, часть денег лежат припрятанные дома, но дом – это вещь такая же ненадёжная, как банк. – А что надёжнее? – спросила я, не понимая, куда он клонит. – Скалы, – ответил Марино. – Они неизменны. И здесь можно устроить тайник. – Тайник?!. – Родная земля – лучший банк, – усмехнулся он и подвёл меня к глубокой трещине у основания скалы. Он разгрёб камни, насыпанные в расщелину, и вытащил оттуда кожаную сумку. Она была потёртой, помятой, и было ясно, что пролежала здесь не один месяц и даже, наверное, не один год. Сумка была тяжёлой, и когда Марино бросил её на землю и раскрыл, внутри оказалась шкатулка, окованная железом и завёрнутая в навощенную кожу. В шкатулке, переложенные тканью, лежали золотые монеты, несколько золотых слитков и золотые украшения в виде змей, свернувшихся кольцами. На змеях поблескивали красные и зелёные камешки, огранённые в виде капель и полусфер. – Да тут целое состояние! – воскликнула я. – Украшения римские? Вернее, древнеримские? – Это фамильные украшения нашего рода, – сказал Марино, надевая одну из «змей» мне на запястье. – Красиво, – согласилась я, неуверенно повертела рукой, ловя солнечный свет блестящей поверхностью браслета, а потом сняла его и положила обратно в шкатулку. – Но мне не надо, спасибо. Куда я с таким браслетом? Кондитерша в царских украшениях – курам на смех. Да и денег нам хватает… – Раньше об этом тайнике знали только я и небеса, – продолжал Марино, укладывая золото в шкатулку, шкатулку заворачивая в кожу и убирая в сумку. – Сейчас знают небеса, я и ты. В этой жизни многое может произойти. Иногда теряешь всё. И хорошо, когда что-то остаётся в потайном сундучке. Если что-то случится со мной – эти деньги твои. Придёшь и возьмёшь их. Он снова спрятал сумку в расщелину, заложил крупными камнями, потом засыпал песком и галькой. – Если что-то случится с тобой, то случится и со мной, – сказала я, глядя, как он прячет своё сокровище. – Так что мне эти деньги всё равно не понадобятся. – Не говори так, – остановил он меня. – Только небеса знают, что ожидает нас в будущем. – Что бы ни ожидало, я никогда их не возьму. Они твои, и только ты распорядишься ими. Я же… не Апо какая-нибудь. – Ты не Апо. Ты – моя жена, – Марино обнял меня и поцеловал. Мы стояли на краю обрыва, над озером всходило солнце, и пахло смолой и травами. – Пока ещё не жена… – слабо запротестовала я, пока Марино целовал меня в закрытые веки – бережно, будто молился святыне. – Уже жена, – ответил он. – Перед небесами. Нам надо лишь подтвердить наш брак перед людьми. – Ой, – я внезапно вспомнила кое о чём. – А тут проблемка… Ты у нас католик получаешься, а я – православная… – Православная? – переспросил он, хмуря брови. – Не знаю, как это произошло, – попыталась объяснить я, – но в какой-то момент христианская религия пошла двумя путями – католическим и православным. Потом от католической веры отойдёт протестанство… Марин приложил палец к моим губам. – Небесам это не важно, – сказал он. – Небеса всё видят. Только люди требуют записи, свидетелей, документы, доказательства. – Тогда ладно, я согласна стать твоей женой! – сказала я и поцеловала его. Но долго поцелуй не продлился, потому что Мариночка отстранился от меня. – Мы уже стали едины, – продолжал он, хотя мне хотелось продолжить поцелуй. – Потому что у мужа и жены всё общее. Всё общее, – повторил он раздельно и чётко, словно приносил клятву, – и деньги, и тело, и душа. Поэтому возьмёшь, и даже не спорь со мной. – И тело, и душа, и сердце – всё общее! – сказала я и повисла у него на шее, заставляя улечься прямо тут, на траве. Разумеется, в церковь мы успели только к полудню. Но за пару монет нас быстро обвенчали, пригласив в свидетели судью и главу города Локарно. Марино проследил, чтобы запись о венчании была сделана по всем правилам, чтобы были поставлены подписи свидетелей и священника, и имена написаны разборчиво. – Не сказать, что это было слишком уж неожиданно… – судья гримасничал, поздравляя нас. – Но как к этому отнесутся Барбьерри? Вы были обручены с их дочерью. – За свои поступки я буду отвечать перед Богом и перед герцогом Миланским, если потребуется, – сказал Марино, усаживая меня на коня. – Но я уверен, что мы ограничимся лишь Господом Богом. – Ну-ну, – произнёс судья растерянно, когда мы отправились в обратный путь. Вернее, отправились мы на виллу «Мармэллата». Марино считал, что в ближайшее время мне лучше пожить там. Так безопаснее. Я тоже так считала. К тому же, мне не терпелось вымыться в бане, переодеться в чистое, нормально поесть и нормально выспаться в нормальной постели. И чтобы рядом со мной выспался мой муж. Муж! Муж – синьор Марино Марини. А я теперь – синьора Аполлинария Марини. Как это красиво звучало! Как самое трогательное и проникновенное стихотворение. Только вряд ли этой ночью мы сможем выспаться, если ляжем рядом… Когда дорога повернула на виллу, и до неё осталось всего шагов триста, я вытянула шею, тревожно вглядываясь вперёд. – А это что такое?!. – спросила я. – Меня чуть больше недели не было… Сад, который я оставляла зелёным, со спелыми грушами, апельсинами и прочими фруктами-ягодами, сейчас выглядел так, будто пережил пару месяцев жестокой засухи. Даже кроны деревьев пожелтели и поникли, что уж говорить о кустарниках. А зелёная изгородь по границе усадьбы прекратилась в чёрный, почти обугленный сухостой с торчащими колючками. – Что происходит?!. – я спрыгнула с лошади сама, не дожидаясь, пока Марино поможет, и побежала к вилле. Ворвавшись за изгородь, я помчалась вокруг флигеля, где сиротливо стояли незажжённые жаровни. Где-то позади Марино понукал коня идти быстрее, но я не стала ждать. Поднырнув под сухие ветки, я выскочила на поляну и остановилась, как вкопанная. Вместо моего замечательного, уютного, чудесного домика с террасой и баней стояла прежняя покосившаяся развалюха. Прохудившаяся крыша, разбитые стёкла… – Да что это с тобой?! – воскликнула я по-русски. – Ты что это?.. Ты как это?.. Марино догнал меня и тоже остановился, внимательно оглядываясь. – Ничего не понимаю… – я почти плакала. – Что тут произошло?.. Стоявшее рядом грушевое дерево наклонило ветки, коснувшись моего плеча – будто погладило. Я тоже потянулась к нему, касаясь засохших зелёных листочков, скрюченных сучьев. Под моими руками они зазеленели, распрямились, налились силой, и вот уже перед нами стояла живая, здоровая груша, усыпанная румяными плодами. – Ты с ума сошёл, так меня пугать! – я побежала к дому, распахнув руки. Прямо на глазах дряхлый домик преобразился – он встряхнулся, совсем как собака, которая отряхивает шерсть от пыли, и вот уже заблестела на солнце новенькая черепица, отразились бликами стёкла в окнах, На террасе сами собой появились крашеные перила, и дверная ручка повернулась, а дверь сама собой открылась, приглашая войти. Но я не стала заходить в дом, а подбежала к углу и обняла его, прижавшись щекой к каменному основанию. – Что устроил, глупыш? – бормотала я по-русски, смаргивая слёзы. – Ты подумал, я тебя оставлю? Да у меня просто дела были… Столько всего случилось… А ты… А ты… – Невероятно… – услышала я Марино. Он остановился в нескольких шагах и смотрел то на дом, то на меня, обнимавшую угол, то на сад, который зеленел на глазах, а под перильцами террасы из земли сами собой выбрызнулись кусты роз, и на них расцвели крупные золотистые цветы. Запахло сладко и нежно, и Марино снял шапку, взъерошив волосы. – Я бы сказал, что это – чудо, – заявил он очень серьёзно. – А чем ещё это может быть, по-твоему? – теперь я побежала в дом. Там всё было, как прежде. Мебель, вещи, шторы – всё на месте, никаких изменений. Печка в бане сама собой зажглась, я погладила тёплую каменную печь и поспешила наверх. – Ну какой ты дурачок, – ругала я дом, распахивая окна и впуская внутрь душистый воздух, напоенный розами. – Такой взрослый, намного старше меня, а ведёшь себя как ребёнок! Куда я от тебя? Вот куда я от тебя денусь? Меня, между прочим, в тюрьму посадили! Хорошо, что Марино помог, и почти сразу выпустили! А если бы нет? Ты бы так и засох тут на корню? Тебе должно быть очень стыдно! Я болтала и на русском, и на итальянском. Болтала, не останавливаясь, потому что боялась, что расплачусь, если замолчу. А плакать в такой счастливый день – это глупость. Огромная, несусветная глупость. Марино поднялся на второй этаж следом за мной и в нерешительности остановился в коридоре. – Кстати, – я взяла Марино за руку, – вот, дорогой домик, познакомься. Это – мой муж. Да, представь себе, мы теперь женаты. Всё произошло быстро, но так уж получилось. Признаюсь, я совратила этого невинного юношу, и как честная вдова обязана была на нём жениться… то есть выйти за него… – Не такой уж и невинный… – пробормотал Марино себе под нос. – Ладно, считай, что это ты меня совратил, – разрешила я ему. – Ты меня, я тебя… Какое это уже имеет значение? – Никакого, – подтвердил Марино, помолчал и тихо спросил: – Ты всё ещё хочешь вернуться?.. В свой… мир?.. Я посмотрела на него. Пожалуй, я впервые могла бы сказать, что Марино Марини, первый парень в Сан-Годенцо и его окрестностях, боится. Во взгляде был страх. Марино боялся. Чего боялся? Потерять меня?.. Но ведь и я боялась того же самого – потерять его. Мне показалось, что после его слов всё вокруг затаилось и затихло. Словно и дом ждал ответа. А я?.. Хочу ли я вернуться?.. – Уже не знаю, – сказала я, покачав головой. – Не представляю, как я смогу оставить тебя, этот дом… А ты бы хотел пойти со мной? В мой… мир? Теперь уже я с замиранием сердца ждала, что мне ответят. – Не знаю, – ответил Марино, покачав головой, и отвёл взгляд. Он не знает, я не знаю… Но что бы делал Марино в моём мире? Без образования, без документов… Как бы он смог жить в мире, где сплошной поток информации, где гаджеты на грани фантастики, где всё кажется невозможной сказкой… А сколько там соблазнов? И если здесь я – звезда, то в моём мире Марино увидит, что я всего лишь учительница из провинциального городка. Таких тысячи, десятки тысяч… А таких красавчиков, как Марино… Ему вполне может понравиться кто-то другой. Войдёт во вкус… – Ладно, что говорить о невозможном, – засмеялась я немного нервно. – Располагайся тут. А я пойду смотреть, куда девались мои работнички. Варенье, знаешь ли, само себя не сварит. Но с вареньем пока пришлось подождать. На вилле было тихо и пусто. Впрочем, не совсем пусто. На поляне за флигелем я обнаружила дремавшую в кресле тётушку Эа. От неё я узнала, что все ушли в Сан-Годенцо – на кулинарное состязание, а потом на суд, и до сих пор не возвращались. – Вот лентяи! – сказала я в сердцах. – Как они могли оставить вас одну? – А ты за меня не волнуйся, – хихикнула вдруг синьора Ликалепни и хитровато посмотрела на меня одним глазом. – Не надо волноваться? – уточнила я. Тон её мне совсем не понравился, да ещё она очень быстро закрыла глаз и приготовилась дремать дальше. На столе стояла миска с кашей, лежали варёные яйца, ломти хлеба, и маринованные оливки были насыпаны горкой в мисочку. Здесь же стоял кувшин с вином. – Вижу, вы тут неплохо проводили время, тётушка, – сказала я, не удержалась и добавила: – Не такая уж вы и беспомощная. Она снова открыла один глаз, потом усмехнулась. – По-моему, вам есть, что мне сказать, – заметила я. – И лучше бы вы не держали секреты в себе. Опасно, знаете ли. – Вот гляжу на тебя и думаю… – сказала тётушка Эа, открывая и второй глаз. – О чём думаете? – Ты такая умная, а ничего не понимаешь. Разговор нравился мне всё меньше и меньше. Надо было взять с собой Марино… Впрочем, вряд ли при нём синьора стала бы говорить откровенно. А со мной она откровенна? Вряд ли… Может, это она пыталась придушить меня?.. – Что я должна понимать? Скажите прямо, – потребовала я, на всякий случай отступая к двери на пару шагов. Если тушка Эа решит на меня напасть, я успею выскочить, а там сад не даст меня в обиду. Да и Марино рядом… Но синьора не собиралась на меня нападать. Она сказала, стараясь устроиться в кресле поуютнее: – Дорогая, если бы я говорила прямо, меня уже на свете не было. А я хочу дожить свой век спокойно, – и она снова закрыла глаза, показывая, что говорить не намерена. – Вы зря молчите, синьора. Если боитесь Чески… – Ческа – дура, – сказала тётушка Эа неожиданно резко Андрэа. – Но она моя сестра, поэтому я её не боюсь. – Боитесь кого-то другого? – осторожно задала я вопрос. – Кого же? – Тебя боюсь, – ответила она и усмехнулась. – Но я ничего не видела и ничего не знаю, так можешь быть спокойна. Иди уже к своему адвокату. Он заждался, поди. Я вернулась к дому в нехороших раздумьях. Марино уже поставил коня под навес, привязал и задал корма. – Тут только сестра Чески, – сказала я. – Она очень странно говорила со мной… Я повторила слово в слово наш разговор. – Марино, она определённо что-то знает! – Или не знает ничего, и просто считает тебя ведьмой, – заявил он. – Ты шутишь?!. – возмутилась я. – Какая ведьма? – А я и сам в это готов поверить, – сказал он, сгребая меня в охапку. – Околдовала же ты меня. – Голова твоя пустая, – сказала я, постучав указательным пальцем ему по лбу. – Хочешь сам поговорить с тёткой? – Нет, – ответил он и шепнул мне на ухо: – Кое-что другое хочу. Что он хотел, было ясно безо всяких слов. Но я настояла, что сначала надо вымыться, нормально пообедать и приготовить ужин. И собрать хотя бы груши – они уже перезревают. Так мы и сделали. Мылись по очереди, потому что Марино сбежал из бани сразу же, как только я поддала пару. – Неженка! – крикнула я ему вслед. Сама я мылась долго и с удовольствием, потом окатила всё кипятком, навела тёплой воды в таз и приоткрыла дверь, чтобы было не так жарко. Пока Марино мылся, я успела немного отдохнуть, нарезала хлеб и сыр, собрала фруктов и зелени, и даже попыталась растопить печь, но безуспешно. Когда мой муж вернулся – чистый, благоухающий свежестью, со влажно вьющимися кудрями, то печь сразу запылала, и мы получили прекрасную шкворчащую яичницу, посыпанную петрушкой и зелёным луком. После еды мы расстелили одеяло под апельсиновыми деревьями, чтобы переждать жару, а потом заняться грушами, но до груш дело не дошло, потому что мы уснули, едва легли голова к голове, среди травы, в которой прятались маленькие, хрупкие фиалки. Проснулась я оттого, что Марино гладил меня по лицу кончиками пальцев и тихо звал по имени. В саду сгущались душистые сумерки, и я махнула рукой на груши. Повисят ещё день – уже погоды не играет. Мы с Марино начали целоваться, но потом как-то смущённо перестали. – Ты подумал о том же, о чём и я? – спросила я негромко. – Тут всё наблюдает за нами, – ответил Марино, невольно оглядываясь. – И даже дом живой. – Да, мне тоже не по себе, – призналась я. – Боюсь, супружеский долг нам придётся выполнять только в твоём доме. У него точно нет ни глаз, ни ушей. Марино засмеялся, но потом помрачнел. – Что такое? – я разгладила пальцем морщинку, появившуюся между его бровей. – Я бы хотел, чтобы ты пока пожила здесь, – сказал он серьёзно, даже строго. – Пусть здесь всё смотрит, и всё слышит, но я спокоен, когда ты в этом саду. Он защитит тебя. По макушкам деревьев над нашими головами пробежала волна, как от ветра. Вот только ветра не было. Сад услышал слова моего мужа и согласился с ним. – Но я хочу жить с тобой! – я испугалась, что сейчас он скажет, что мне надо остаться, а он уедет в Сан-Годенцо. – Я буду уезжать в Сан-Годенцо, – сказал Марино, – и возвращаться сюда. К тебе. Ну а иногда… ты будешь ко мне приезжать. – Иногда? – я обняла его. – Ты думаешь, я соглашусь на «иногда»? Вот точно нет! Мы снова поцеловались – робко, почти украдкой, а потом Марино снова оглянулся и шёпотом спросил у меня: – Он везде видит? – Не знаю, – сказала я тоже шёпотом. – Но за изгородью у него силы нет. – Если нет силы, это не значит, что он не видит, – уныло ответил Марино. – А давай прогуляемся к озеру? – предложила я. – Там тихо, пустынно… Найдём где-нибудь укромный уголок… Он притиснул меня к себе так резко и сильно, что у меня дух перехватило. – Думаю, прогулка вам понравится, синьор адвокат, – сказала я многообещающе. – Только есть кое-что… – сказал он мне на ухо. – Слушаю очень внимательно, – сказала я в приятном предвкушении. – Не знаю как в твоём мире, а в этом добропорядочные замужние женщины не носят… мужских подштанников. – Ой! – притворно испугалась я, еле сдерживая смех. – То есть порядочные женщины здесь ходят голые? – Голые, – подтвердил Марино углом рта, продолжая держать меня в объятиях. – Какие бесстыдницы! – поцокала я языком. – Нет, я совсем не такая! Вот тут он посмотрел на меня, и мы оба прыснули. Так и валялись на траве, давясь от смеха, как нашкодившие пятиклассники, и в это послышался топот лошадиных копыт и скрип колёс. – Кто-то едет… – я тревожно привстала. – Сейчас узнаем, – Марино поднялся и пошёл к воротам, и я поспешила за ним. Из-за поворота дороги показалась повозка, запряжённая нашей Фатиной. Бедняга лошадь еле плелась, потому что повозка была загружена выше бортов. На облучке не очень уверенно держалась Биче и пыталась править, а позади неё, подпирая друг друга плечами, сидели матушка Фалько, Зиноби, Ветрувия и Пинуччо. Пинуччо с Ветрувией напевали вразнобой, прыская точно так же, как мы с Марино. Зиноби пыталась им подпевать, но мать всё время отвешивала ей подзатыльник, а потом целовала в макушку. Клариче, устроившаяся в уголке повозки, перебирала струны лютни, но ужасно фальшивила. Биче не натягивала поводья, но лошадь сама остановилась, и сидевшие в повозке дружно повалились друг на друга. – О, работнички явились! – я вышла вперёд и упёрла руки в бока. – Вы в каком виде? Почему только сейчас нарисовались? Ночь на дворе! – Прости, Апочка! – Ветрувия полезла через бортик, наступила на Пинуччо, и он взвыл. Но она не обратила на это никакого внимания, перевалилась через край повозки и неуверенно пошла ко мне. Даже на расстоянии от неё пахло пивом и крепким вином. – Мы всё-всё сейчас сделаем, – заверила меня Ветрувия, старательно тараща глаза, но никак не могла сфокусировать на мне взгляд. Из повозки тем временем выгружались остальные – со стонами, кряхтеньем, и так же неуклюже. Когда все оказались на твёрдой земле, из-за бортов показались лохматые головы Миммо и Жутти. Просто удивительно, как сестрёнки умудрились там поместиться. – Пьяницы, – сказала я со вздохом. – Клянусь! После полуночи ни глотка не выпила! – для верности Ветрувия даже похлопала себя ладонью по груди. – Зато нырнула в бочку с пивом, – хихикнула матушка Фалько, которую дочери поддерживали с двух сторон. – Мы думали, она утонула! – Я её спас, – Пинуччо попытался подсунуться под руку жене, но она тычком отправила его в сторону виллы. – Апочка, ты не волнуйся, – заверила меня Ветрувия, – сейчас распрягу лошадь, и мы сразу пойдём собирать ягоды… – Какие ягоды, э? – сказала я ей на местном наречии. – Тогда груши, – тотчас согласилась Ветрувия. – Соберём всё, что скажешь. Остальные нестройно её поддержали, но лица у них были совсем не радостные. – Сами вы как груши, – сказала я. – Идите спать. Завтра, так и быть, устраиваем выходной. Вряд ли вы сможете работать после такого веселья. – Мы сможем! Сможем! – Ветрувия раскинула и двинулась по направлению ко мне. – Но ты такая добрая!.. Дай я тебя обниму, сердечко моё!.. Она стиснула меня ещё крепче, чем Марино и расцеловала в обе щёки. Остальные потянулись к флигелю, заплетаясь ногами в траве и смеясь над собственной неловкостью и над друг другом. – Пусти, кости мне переломаешь! – сказала я и помахала рукой перед лицом. – Труви! Ну куда это годится? Из-за тебя маэстро Зино снова переименует остерию в «Пьянчужку». Ветрувия с готовностью рассмеялась над моей шуткой, заметила Марино и сразу присмирела. – Распрягу лошадь, – сказала она и бочком двинулась обратно к повозке. – Сам распрягу, – сказал Марино и взял лошадь под узды, заводя в ворота. – Красавчик, – вздохнула Ветрувия, пока мы смотрели ему вслед. – И какой учтивый… – Вы как умудрились все вместе в повозке поместиться? – спросила я, не в силах оторвать взгляд от мужа. – Бедная Фатина! Как она не надорвалась! – Да мы лёгкие… – начала оправдываться моя подруга. – Что для лошади три человека? Она и не заметила… – Три?! Дорогая моя, вас там было… – тут я замолчала, а потом спросила: – А где Ческа? – Ческа? – Ветрувия с изумлением уставилась на меня. – Разве она не с нами вернулась? – Нет. – Её нет? – никак не могла взять Ветрувия в толк. – Она же раньше нас ушла! – Куда ушла? – Ну, сюда… А куда она ещё могла уйти? – Знаешь, за что змея её укусила? Это она подкинула мне яд. Должна была подкинуть в дом. Чтобы я уже не отвертелась. – Ческа подкинула яд? Ты шутишь?.. Зачем ей это? Да она бы тебя легче отравила! – Подкинула, потому что ей велела это сделать Козима Барбьерри, – объяснила я. – И денег за это пообещала. Тридцать флоринов. Тут до Ветрувии дошло. – Вот змея!.. – она потрясла головой и свирепо потёрла виски. – А я думаю – что она возле дома трётся? Ну, Ческа… Ну, пусть только заявится… – Что-то мне подсказывает, что она не вернётся. Сбежит. Она же понимает, как её здесь встретят. – Может, и сбежала, – с сожалением признала Ветрувия. – Гадина она! Тридцать флоринов, значит, зарабатывала? А соплячка, значит, с папашей сговорила? Вот тварь! Теперь понятно, почему красавчик быстренько перевернулся, – тут она не удержалась и хихикнула, взглянув на меня искоса. – Уже знаешь? – Да уже все знают, – засмеялась она и спросила уже тише и с любопытством: – Он, правда, на тебе женился? – Правда. Судья из Локарно был свидетелем. И городской глава. Всё законно. – Ну ты даёшь… – Ветрувия опять помотала головой. – Я ведь не верила, что женится. Думала – так. Покувыркаетесь, он денег подбросит, защищать будет, а тут… Женился! Надо же! Но ты всегда была не промах, Апо. Мужиками только так вертела. Вот и на красавчика узду накинула. Молодец! – она подмигнула мне и пошла к дому, на ходу снимая праздничную кружевную косынку. Косынка, правда, после пирушки в остерии потеряла свою белизну, была помятая и замызганная. И даже красные каблуки новых туфель потускнели. Ветрувия зевнула на ходу, и я помахала мне рукой: – Всё, я спать! Хочу выспаться, так что не шумите слишком сильно этой ночью! – Обещаю, что ты нас не услышишь, – сказала я ей вслед и нетерпеливо притопнула, дожидаясь, когда вернётся Марино, и мы отправимся прогуляться к берегу озера.