Глава 23

Ранним весенним утром я шла по направлению депо "Монорельс", влившись в суетливый поток людей, которые торопились попасть на работу до гудка. Время поджимало, и я ускорила шаг. Краем глаза уловила брошенный на меня косой взгляд. Затем – второй, третий. Стало зябко и неуютно. Я скрутила в кармане фигу и, успокоившись от такой детской выходки, зашагала дальше.

На проходной притормозила – пропуска у меня не было. Но тут мне замахала тетя Нина, сегодня она дежурила:

– Лида, здравствуй! – обрадовалась мне она и торопливо продолжила, сгорая от любопытства. – А у нас говорили, что Щука тебя уволила. Это правда?

– Здравствуйте, тетя Нина, – широко улыбнулась я. – Как там ваша внучка?

И тетя Нина моментально переключилась на то, какая же Оленька умненькая, какая красивенькая и вообще это самый лучший в мире ребенок. А как она кушает! А как какает!

– Ой, чуть не забыла, – виновато спохватилась она, – тут тебе Чайкина где-то пропуск оставила. А, вот же он, держи. Сказала идти в 21 кабинет сразу.

Я поблагодарила тетю Нину и, еле отделавшись от детального рассказа о том, на кого Оленька больше похожа, торопливо зашагала в 21 кабинет.

Контора депо "Монорельс". Всё как всегда: длинные узкие коридоры, много-много дверей, и много-много людей. Запахи бумаги и канцелярского клея внезапно разбавляет шлейф духов "Красная Москва". Все куда-то бегут, разговаривают, шутят, смеются, ругаются, спорят, кашляют, ворчат, болтают. Хлопают двери, шелестит бумага, журчит смех и разговоры, но всю эту какофонию звуков враз перекрывает рев гудка.

Всё.

Время пошло. Трудовой день начался.

В коридоре, за поворотом, я чуть не столкнулась с Гиржевой. От неожиданности она выронила несколько листов бумаги:

– Смотри, куда прешься! – возмутилась она, подбирая листы. Когда выпрямилась и увидела, что это я, то вытаращилась словно болеющий с бодуна Петров на недопитую бутылку пива, – Горшкова?

– Именно, – кивнула я.

– Тебя уволили! – заявила Гиржева, изумленно захлопав густо накрашенными ресницами.

– Как видишь – нет, – ответила я.

– Этого не может быть! – сообщила она мне безапелляционным тоном.

– Такова жизнь. Сегодня я, а завтра – ты, – улыбнулась я и пошла дальше, оставив Гиржеву в глубокой задумчивости.

На двери того самого "аквариума", где мы с Аллочкой и Алевтиной Никитичной на прошлой неделе приводили в порядок документы, висела табличка с номером "21".

Прошлый раз никакой таблички на двери я не видела.

Ну, ладно. Я дернула ручку – заперто.

Все ясно. Я развернулась и отправилась искать Аллочку. В кабинете ее не оказалось, а девочки сказали, что она у Ивана Аркадьевича.

Вздохнув, я спустилась в знакомый полуподвальчик. За дверью кабинета неистово и громко ругались. Подождав немного, постучалась и открыла дверь.

– Я занят! – рявкнул Иван Аркадьевич, прикрыв ладонью телефонную трубку.

– Извините, – сказала я, закрывая дверь.

– Лида, это ты? Заходи давай! – крикнул хозяин кабинета.

Хм. Интересно.

Я вошла в кабинет. Иван Аркадьевич сидел на углу стола и яростно накручивал телефон. Он махнул мне рукой, чтобы я присела. Из угла ободряюще улыбнулась Аллочка и жестом показала, что все отлично.

Тем временем Иван Аркадьевич дозвонился:

– Что-о-о?!! Когда они приедут?!! – кричал он в трубку.

В трубке что-то шипело и щелкало. Сквозь металлический лязг донеслось неразборчивое бормотание.

– Хорошо! – прокричал Иван Аркадьевич. – Жду!

Бросив трубку на аппарат, он развернулся к нам:

– Алла, отметь, завтра я прям с утра к Григорьеву. И напомни мне часа в три, чтобы я акты сверил.

Аллочка послушно записывала в пухлый блокнот.

– Так, дальше, – поморщился Иван Аркадьевич, – комиссия приезжает завтра днем. Московским поездом. Скажи Альберту, чтобы зашел сегодня, после четырех, обсудим, как встречать их.

Аллочка кивнула и записала.

– Накладные подвезли?

– Нет еще, – пискнула Аллочка, роясь в записях.

– Так какого ангела ты до сих пор им не позвонила?! – взорвался Иван Аркадьевич. – Быстро, одна нога тут, другая там! Чтобы через час у меня уже все было!

Аллочка выскочила за дверь, подмигнув мне на прощанье.

– Скажи, Карягин ругается! – вдогонку прокричал Иван Аркадьевич.

Мы остались одни. Иван Аркадьевич пристально смотрел на меня, что-то раздумывая. Пауза затянулась.

– Добрый день, Иван Аркадьевич, – решила, что не стоит затягивать разговор, я.

– Ты вернулась, – констатировал он, не обратив внимания на мое приветствие. – Хорошо.

Опять помолчали. Иван Аркадьевич морщил лоб и что-то напряженно думал.

– Слышала? Комиссия приезжает завтра, – наконец, сообщил он. – Думаю, после обеда уже приступят.

Я мрачно молчала.

– Есть две новости, хорошая и плохая, – проинформировал меня Иван Аркадьевич.

Я продолжала молчать.

– Комиссия будет работать полтора дня, – заявил он.

– А какая хорошая? – уточнила я, и Иван Аркадьевич одобрительно усмехнулся.

– Заместитель председателя – мой хороший знакомый. Вместе воевали.

Я мимикой показала, что оценила.

– Зовут его Василий Сергеевич Толстых, – сообщил Иван Аркадьевич. – Если что, он подскажет и поможет. Будешь обращаться к нему.

– Я? – удивилась я.

– Что? – не понял Иван Аркадьевич.

– Я буду обращаться к нему? – изумленно повторила я. – С чего это?

– А кто? – уставился на меня Иван Аркадьевич.

– Ответственный за комиссию, – подсказала я.

– Ну, ты и есть ответственный, – пожал плечами Иван Аркадьевич. – Приказ у Аллы где-то должен быть. Сама ее спросишь.

– Иван Аркадьевич, – вкрадчиво попыталась донести мысль я. – Ответственными за проверяющие комиссии согласно уставу нашего предприятия могут быть только заместитель директора, начальник кадров или лицо, замещающее его.

– Все правильно, – кивнул Иван Аркадьевич. – Устав я знаю. Сам писал.

– То есть работать с комиссией должна Щука.

– Не Щука, а Щукина, – поморщился Иван Аркадьевич. – Капитолина Сидоровна взяла больничный по состоянию здоровья. Замещать ее на время отсутствия будешь ты.

– У нее же есть заместитель, – не согласилась я. – Гиржева.

– Елена Эдуардовна будет выполнять основную поточную работу, а работу с комиссией – ты, – терпеливо ответил Иван Аркадьевич.

Мои брови поползли вверх.

– Ты что, предлагаешь привлечь эту Гиржеву? – разозлился Иван Аркадьевич. – А что, давай привлечем, пусть синие папки читает! Ты, вообще, в своем уме?!

Я промолчала.

– В общем так, – почесал затылок Иван Аркадьевич. – Побудешь пока и/о, посидишь в 21 кабинете. Комиссию отбудем, а дальше будет видно.

– А после двенадцати карета превратится в тыкву, – пробормотала я.

Иван Аркадьевич прекрасно меня слышал, но сделал вид, что не понял сарказма.

Ладно. Вода камень точит.

– Только учти, председатель у них сама Иванова, – вздохнул Иван Аркадьевич. – Ох и вредная баба.

Я учла.

Иван Аркадьевич еще немного посотрясал воздух, мотивируя меня на великие свершения, а затем отпустил работать.

Я медленно шла по коридору, размышляя о нашем разговоре, как на меня обрушился вихрь:

– Лидка! Горшкова!

Зоя Смирнова радостно бросилась обниматься:

– Это правда, ты вернулась?! Насовсем?!

Я хотела ответить, но Зоя не дала, уцепилась в меня, продолжая захлебываться радостью:

– Ты представляешь, Лид, в нашей газете написали заметку о том международном мероприятии и меня сперва забыли указать, так в сегодняшнем номере про меня написали аж целую статью! И там есть мое фото! Полностью все про меня! Аж целая колонка! Ты представляешь?! Ну скажи, Лидка, ты такое себе представляешь?!! Швабра чуть не умерла от зависти!

Я успела только кивнуть, как Зоя потащила меня:

– Пошли к нам, покажу!

Я отрицательно покачала головой:

– Погоди, Зоя. Я сейчас должна бежать.

Зоино лицо вытянулось.

– Давай ты захватишь газету в столовку, и я в обед почитаю?

– Лидка! – взвизгнула Зоя, – ты – лучшая!

– Да, я такая, – пробормотала я, глядя вслед на удаляющееся по коридору торнадо. За Зою я была рада. Что ж, молодец, Иван Аркадьевич. Я в тебе не ошиблась. Теперь будем дальше посмотреть, как говорил один небезызвестный персонаж.

Наконец, я добралась до кабинета N 21, который оказался уже открыт. Когда вошла – там сидела Аллочка и что-то строчила на пишущей машинке.

– Привет, – не отрывая голову от текста, сказала она. – На твоем столе папка. В ней те вопросы, которые будет смотреть комиссия. Информация секретная.

– Отлично, – ответила я, поздоровавшись, – а где мой стол?

– Возле окна вон, – сказала она. – Самый большой, между прочим. Иван Аркадьевич велел внести.

– Во как, – сказала я, с интересом разглядывая массивный письменный стол из дуба. Явно он принадлежал раньше какой-то большой шишке. На столе лежала папка и стояла пишущая машинка. Новая.

Аллочка продолжала строчить.

– Слушай, Алла, – обратилась я. – Ты не в курсе, что это такое происходит?

– О-о-о! – хихикнула Аллочка, – он вчера вернулся сам не свой. Орал тут на всех. Сперва выпил чайник кофе и скурил все сигареты, а потом валидол ел. Что ты ему такого наговорила?

– Да вроде ничего, – пожала плечами я.

– Угу, ничего, – хихикнула Аллочка, – он, как вернулся, сразу Щуку на ковер вызвал. Там такие крики стояли. Щука из кабинета вышла и, говорят, сразу в обморок хлопнулась. Ее Жердий еле валерьянкой и пустырником потом отпоила. И, главное, не говорит никому ничего. А сегодня утром позвонила, что на больничный ушла.

– Ну, так пусть лечится, – пожала плечами я. – Ей полезно.

– Так ты дослушай! Дослушай, – продолжила Аллочка, забыв о печатной машинке, – следом он вызвал Лактюшкину. И опять там ор такой стоял, что прямо ой. Лактюшкина вышла вся зареванная. Вот ты скажи, Лида, ты видела, чтобы Лактюшкина плакала?

Я пожала плечами: не знаю, что там видела Лидочка, я вот лично Лактюшкину видела всего пару раз и то в то время, как сидела у нее в кабинете.

– Вот и никто не видел, – сияя глазами, сказала Аллочка. – В общем, он тут ужас как ругался. Все только туда-сюда бегали. Тебя восстановили. Точнее тебе новую трудовую книжку как-то сделали и записи все восстановили. Щука лично бегала. Так что увольнения у тебя никакого нет.

– Капец, – только и смогла сказать я.

– Он сперва хотел тебя с Щукой местами менять, но у тебя образования не хватает. – хмыкнула Аллочка, – Так он так на тебя ругался. Сказал, что будешь по целевому направлению в июле на заочное поступать. Так что готовься.

Я кивнула и мысленно хлопнула себя по лбу: диплом ВУЗа нужен и срочно.

– А потом он еще Швабру вызывал и тоже впендюлил ей так, что она до сих пор бегает и орет как потерпевшая.

– Прекрасно, – усмехнулась я краешком губ.

– Так что вот такие у нас тут дела, – сказала Аллочка и вернулась печатать текст.

– Понятненько, – улыбнулась я, – что ж, спасибо за интересные новости.

– Только ты его больше так не доводи, – не поднимая глаз от машинки, проворчала Аллочка, – он с виду такой злой и строгий, а на самом деле все близко к сердцу берет. Алевтина Никитична на тебя потом долго ругалась.

Я кивнула. Про Ивана Аркадьевича я это давно поняла.

Мы ударно поработали часа два. Я печатала ответы на вопросы по комиссии. Аллочка тоже что-то строчила. Треск стоял на весь кабинет. И тут мне понадобились еще копирки (ну не умею я их "восстанавливать", и они у меня быстро заканчиваются).

– Алла, я сбегаю к Лактюшкиной, – сообщила я ей, – там у меня куча копирок в тумбочке осталась. Авось за день не разгребли.

– И мне тогда штуки три захвати! – крикнула в спину мне Аллочка. – А лучше пять!

Да не вопрос.

На самом же деле, мне хотелось кое-что проверить…

В кабинете Лактюшкиной была вся бабская "братия". Когда я вошла – голоса мгновенно смолкли. В гробовой тишине я направилась к своему бывшему столу:

– Добрый день, товарищи, – сказала я нейтральным тоном. – Мне копирки нужно взять.

"Товарищи", которые в это время пили чай в заветном уголочке, дружно отмерли и замироточили все разом:

– Ой, Лидочка Степановна вернулась! Здравствуйте!

– Здравствуйте! Здравствуйте!

– Вы вернулись, как хорошо, а то мы уже беспокоились, как вы там!

– Какое у вас платье красивое? Где вы брали? Или шили?

– Садитесь с нами чай пить!

– У нас пирожки с яблочным повидлом как раз есть.

– Мария Лукинична, подвиньтесь, пусть Лидочка Степановна тут сядет!

Меня настойчиво, но мягко усадили за стол. Тут же передо мной материализовалась большая чашка, наполненная ароматным чаем с душицей. Фуфлыгина пододвинула мне розетку с крыжовниковым вареньем, Жердий разложила на блюдечке источающие чудесный запах и посыпанные сахарной пудрой пирожки, Базелюк протянула салфетку.

Все дружненько пили чай и наперебой улыбались мне, как родной. Среди этого сахарного сиропа и патоки чувствовалось немалое внутреннее напряжение. Наконец, Лактюшкина не выдержала первая:

– Ох, вы представляете, Лидия Степановна, пока вас не было, тут такое неприятное недоразумение произошло, – расстроенно пожаловалась она, – Капитолина Сидоровна там что-то перепутала, ну, вы же понимаете, большой объект, она человек занятый, где-то какой-то сбой произошел. Технический.

Она аккуратно промокнула салфеткой уголки глаз и доверительно продолжила:

– Это ваше увольнение, его просто не должно было быть. Я всегда говорила, что вы – очень ценный и компетентный сотрудник.

– Да, всегда, – почти хором подтвердили остальные коллеги, мол, и они тоже все так считают, и никак иначе.

– Ну, вы же понимаете? – проникновенным голосом проговорила Лактюшкина.

Я понимала.

– Да, я бываю иногда строгая, даже излишне строгая, но это все из-за большой ответственности. Но мы же с вами всегда достигали определенного согласия, правда? – вопрошала Лактюшкина.

Я согласно кивала, мол, правда, именно так все и было.

– Лидочка Степановна, как хорошо, что вы всё так понимаете, и на меня хоть не сердитесь, ведь так? – беспокоилась Лактюшкина.

Я не сердилась.

– А Иван Аркадьевич, не разобравшись, обвинил меня, – горестно всхлипнула Лактюшкина, – Так кричал и ругался, вы даже не представляете!

– Какой кошмар, – посочувствовала Лактюшкиной я, посмеиваясь в душе, – Мне так жаль, Феодосия Васильевна. Но что поделаешь, когда начальник мужчина, приходится терпеть и крики, и ругань.

Мы еще немножко пообсуждали, как сложно бедным женщинам работать, когда начальник мужчина, и как хорошо, когда – своя, понимающая, женщина, и что нам, слабым женщинам, лучше держаться вместе, а потом я заторопилась работать. Мне надавали кучу копирок, Фуфлыгина и Базелюк выгребли у себя все, что было. Репетун приглашала заглянуть завтра, ей обещали какие-то очень модные помады и тени, к моему платью будет очень красиво и она мне отложит, но только чтоб я обязательно зашла, а если надо, то даже "Опиум" она мне достанет. Жердий обещала испечь булочек с корицей, которые я ну просто обязана попробовать и сказать ей (Жердий) свое личное мнение. Максимова на ухо шепнула, что готова дать мне почитать "Анжелику", у нее целых три книги из этой серии есть, но только, чтобы я вообще никому-никому не рассказывала, так как ей самой дали ненадолго, но для меня она с радостью поделится.

Я соглашалась, обещала, благодарила.

В общем, расстались мы взаимно довольными друг другом.

Я была, в принципе, довольна.

Худой мир всегда лучше хорошей войны. Особенно в офисе. По сути я всегда этим и руководствовалась еще там, в той жизни. Да, сейчас я могла унизить и добить Лактюшкину, раскатать ее гордость, и она бы молча проглотила любой мой наезд, и не посмела бы мне ответить. Но вот чего бы я этим добилась, кроме сиюминутного удовлетворения самолюбия? Получила бы за спиной обозленную бабу с большим опытом офисных интриг, которая будет постоянно гнусно гадить мне исподтишка, до тех пор, когда в один прекрасный день, не подставит меня окончательно. Тем более, что один раз у нее это уже получилось. Почти получилось.

А если дожать Лактюшкину, чтобы она уволилась, то это еще более глупо – на ее место придет новая сотрудница, и начинай все заново. И не факт, что новая "лактюшкина" окажется лучше старой. А эту Лактюшкину я уже знаю. Знаю, чего от нее можно ожидать.

Сейчас она схлопотала по полной и притихла, ко мне же испытывает своего рода если и не благодарность, то хотя бы признательность. Означает ли это, что она не будет гадить? Абсолютно нет. Будет, да еще как. Но не сейчас и не сильно. Кроме того, она меня прощупала и серьезным противником не считает. Все ее обиды направлены на Ивана Аркадьевича. Именно то, что мне сейчас нужно.

Эх, люблю я чужими руками жар загребать!

Вечером, после работы я стояла на кухне и жарила котлеты. Если завтра приедет комиссия и начнет проверять, то это затянется до самой ночи. Домой приду без сил. Поэтому решила наготовить сразу на два дня.

Я скатала аккуратный шарик из говяжьего фарша, чуть сплюснула его и положила на сковородку, которая в ответ сердито зашкварчала, обдав ароматным паром. Чуть прикрутив конфорку, выглянула в окно: вроде послышался шум подъезжающего автомобиля (не хватало, чтобы очередные "родственники из деревни" приехали!).

Действительно, во дворе стояла неизвестная "Волга". Я закрыла окно и вернулась к котлетам. Ну и ладно, вряд ли у кого-то из деревенских есть такая "Волга".

Я как раз переворачивала первую партию на другую сторону, как раздался звонок в дверь. Таки ко мне!

Осторожно, на цыпочках, подкравшись к двери, я посмотрела в глазок.

– Лидия Степановна! – раздалось за дверью.

Я распахнула дверь и обнаружила там Альберта. В руках он держал узел какого-то тряпья.

– Принимайте гостей, – улыбнулся он. За его спиной стояла смущенная Римма Марковна.

– Заходите! – обрадовалась я. – А я тут как раз котлеты жарю. Так что скоро поужинаем.

– Котлеты я бы с радостью, – вздохнул Альберт, – но Иван Аркадьевич так делами загрузил, что вообще ничего не успеваю. Еще и время потерял, пока уговорил вашу родственницу ехать.

С этими словами он внес узел в коридор и, кратко попрощавшись, отбыл.

Римма Марковна растерянным сусликом мялась у двери и не знала, что делать дальше.

– Римма Марковна, – улыбнулась я. – Проходите, пожалуйста. Я вам сейчас вашу комнату покажу.

– У тебя, кажись, котлеты горят, Лида, – потянула носом воздух она.

Я ойкнула и побежала спасать котлеты.

С Риммой Марковной мы проговорили почти до полуночи. Мне удалось ее убедить пожить пока у меня. Я пообещала ей, что вскоре помогу вернуться обратно. Ее "историю" мы деликатно обходили в разговоре. Пока так.

– Не хочу тебя стеснять, – переживала Римма Марковна, – ты одна, молодая, вот зачем тебе какую-то постороннюю старуху у себя селить?

– Понимаете, Римма Марковна, – ответила я, – у меня тоже есть проблемы. Аж целых две: во-первых, меня достали родственники из деревни, которые едут и едут, и никак не получается их отвадить. Хамить и ругаться с ними не хочу – все-таки мои родители там в селе живут, и сестра.

– Правильно, – согласилась соседка, – с людьми нельзя ругаться.

– Поэтому вся надежда на вас, – продолжила я. – Вы человек опытный, может, что-то подскажите. Да и едут они, потому что я сама здесь живу, квартира огромная, одна комната всегда свободна. А если вы у меня поживете – то, может, и ездить перестанут.

– Я помогу тебе их отвадить, – решительно сказала она и ее морщинистое лицо разгладилось, – а вторая проблема?

– Я живу в двухкомнатной квартире одна, – вздохнула я, – в то время, как многодетные семьи ютятся в коммуналках…

– Понятно, – кивнула Римма Марковна, – можешь не продолжать.

– Поэтому вы немного поживете здесь и этим поможете мне, – заключила я, – а когда мои проблемы хоть немного разрулятся, я помогу вам вернуться обратно. Так что не переживайте и считайте это взаимовыгодным сотрудничеством.

Римма Марковна успокоилась и согласилась помочь мне и немного пожить здесь. При этом, чтобы не чувствовать себя обузой, все домашние дела (уборку, готовку) она категорически решила взять на себя. А я, в свою очередь, позволила ей курить на балконе.

Вот и прекрасно!

Но я не озвучила Римме Марковне третью, главную, причину: с моей бывшей свекровью, дражайшей Элеонорой Рудольфовной, я так и не рассчиталась.

Утром я прибежала на работу и сразу бросилась доделывать информацию с ответами на вопросы. А еще нужно успеть набросать по памяти рацпредложения до обеда, пока комиссия не приехала. Вставив листы в машинку, принялась набивать текст.

Немного поработав, я попросила у Аллочки крем для рук, свой забыла дома (вчера проболтали с Риммой Марковной до ночи, я и собраться нормально не успела, а сегодня вообще чуть не проспала). А без крема для рук я не могу – привычка еще с прошлой жизни.

Аллочка протянула невзрачный тюбик.

– Но ты же всегда "Ланолиновым" пользовалась, – удивилась я (мне он тоже нравился).

– Да ну его! – воскликнула Аллочка, – "Огуречный" – самый лучший! Вот, сама почитай.

Она покопалась в недрах сумочки и протянула мне вчерашнюю газету. На последней странице в рубрике "Советы для женщин" была опубликована моя статья, подписанная псевдонимом, которую Аллочка жирно обвела красным карандашом.

– Оказывается, он повышает упругость кожи и убирает тусклый цвет! – сообщила мне Аллочка, – и еще от него кожа обновляется. Представляешь? Сколько лет в магазинах видела – никогда его не брала. Кто ж знал, что он такой.

– Но он же вонючий, – закинула удочку я.

– Ты ничего не понимаешь! – парировала Аллочка и принялась с воодушевлением цитировать мою статью – Там есть активные вещества, они очень полезные, так что запах можно и потерпеть. Да и не особо он вонючий, скорее специфический запах. Зато какая польза!

В общем, я поняла, что моя статья однозначно имеет успех. И, походу, я слегка перестаралась.

Комиссия появилась после обеда.

Она состояла из пяти человек. Председателем была Калерия Мироновна Иванова, ее замом – Василий Сергеевич Толстых (с ударением на последний слог).

Калерия Мироновна была очень красивой видной женщиной за пятьдесят с хвостиком. Она носила дорогие импортные костюмы из хорошей ткани, любила массивные броши и отчаянно молодилась. При этом характер имела мерзкий. За эти полтора дня она выпила из меня и окружающих не один литр крови. Ее ненавидели и боялись. Один только Василий Сергеевич, пожалуй, относился к ее эмоциональным взрывам по-философски.

Таких, как Калерия Мироновна, баб-стерв с демонстративно железными яйцами я никогда не понимала и не уважала. Ну рявкнешь ты, ну нагнешь ты коллегу, самоутвердишься, потешишь свое мелочное самолюбие. А дальше что? На каждую акулу есть акула побольше. А вот мирком, да тихим сапом – самое оно. И врагов явных нету и дела делаются в нужную тебе сторону.

Иванова гоняла нас с документами, и эти полтора дня я не забуду никогда. Но все рано или поздно заканчивается. Во второй половине второго дня вызвали Ивана Аркадьевича. Продержали его за закрытыми дверями часа два, если не больше. Он вышел оттуда весь аж мокрый и раздраженный. Закурил прямо в коридоре, чего никогда себе не позволял.

Следующей вызвали меня.

Я вошла и предстала перед высокой комиссией.

– Лидия Степановна, – деланно-доброжелательно обратилась ко мне председатель Иванова с лучезарной улыбкой анаконды. – Комиссия ознакомилась с документами, но тут у нас появился один интересненький вопрос – если все так идеально правильно, то почему же возник сигнал о том, что регулярную документацию Иван Аркадьевич не ведет как надо?

– Все правильно, он и не ведет, – согласно кивнула я, пожав плечами.

Василий Сергеевич с досадой крякнул, бросив укоризненный взгляд на меня. Калерия Мироновна радостно подобралась как питон перед прыжком:

– Поясните нам, пожалуйста, – вкрадчивым тоном промурлыкала она, не сводя с меня немигающего взгляда.

– А что пояснять, – прикинулась дурочкой я. – Он не ведет. Иван Аркадьевич – человек занятый, на нем, по сути, вся внутренняя работа депо. А по документации он говорит, что и как надо делать, а технически веду я. Вот и все.

Василий Сергеевич сдавленно хрюкнул, а Иванова просипела что-то невразумительное.

– Очевидно, неравнодушные граждане не знали этого, когда влезли в дела к Ивану Аркадьевичу, – с наивным видом продолжила развивать мысль я. – Поэтому у него ничего и не нашли, так как все бумаги находятся у меня…

Комиссия отбыла, а на следующий день с утра у нас состоялся разговор.

– Ишь, как придумала, вся документация у нее, – проворчал Иван Аркадьевич, тщетно пытаясь скрыть довольный вид, – мне Василий всё рассказал.

– Главное, что проверка благополучно закончилась, – сказала я.

– Ничего еще не закончилось, – вздохнул Иван Аркадьевич. – Попьют они еще крови. Не сейчас, конечно, но попьют.

– Да это же не проблема, – ответила я. – Нужно только вовремя и правильно всю документацию вести и все.

– Ну вот и будешь вести всю мою документацию, раз комиссии сказала, – хмыкнул Иван Аркадьевич. – Сама же и напросилась.

– Иван Аркадьевич, – покачала головой я, – вот не надо сейчас все в одну кучу сваливать: одно дело помочь человеку, который помог в трудную минуту мне. Отблагодарить, так сказать. И совсем другое – тянуть на себе такой серьезный пласт работы постоянно.

– Справишься, – отрубил Иван Аркадьевич.

– Я-то справлюсь, – не стала скромничать я. – И хорошо справлюсь. Вот только зачем? Я – маленький человечек, конторщица с микроскопическим окладом. И свою работу на этот оклад я вполне вырабатываю. Так зачем мне взваливать на себя больше?

– Повышение выпрашиваешь? – нахмурился Иван Аркадьевич. – А ты, оказывается, карьеристка, Лидия Степановна. А как же на благо Родины поработать? Ударный труд и все такое?

– На благо Родины я готова поработать всегда, – радостно закивала я, – может, даже поднимать целину поеду. Или на Кудашхскую ГЭС махну. Или за туманом и за запахом тайги уеду… Там хоть романтика и цели возвышенные. А тут что? Ответственная работа и ранний геморрой?

– Тьху ты! – рассердился Иван Аркадьевич. – Ну ты смотри на нее!

Я безразлично пожала плечами.

– Повысить тебя я сейчас не могу, – со вздохом, терпеливо начал перечислять Иван Аркадьевич, – корочек у тебя не хватает. Понимаешь? По партийной линии тем более не могу. Ты, кстати, заявление в Партию написала?

Я кивнула.

– А без корочек как? – задал риторический вопрос Иван Аркадьевич.

Я опять пожала плечами.

– Вот видишь! Сама же понимаешь, что ничего сейчас не получится. Поступай летом в институт на заочное, мы целевое направление дадим, более того, я переговорю с Демьянским, он проректором в инженерно-техническом работает, пусть поможет. А там закончишь и будем думать.

– То есть пять лет я буду вести всю вашу документацию за так? – уточнила я, – прекрасно! Всегда об этом мечтала!

– Должность у тебя останется пока та же, а оклад тебе будем выплачивать по верхней вилке. Плюс все премии в двойном размере, – пообещал Иван Аркадьевич, – Лида, ты за деньги вообще не беспокойся. Не обижу.

– Тогда я согласна, – легко уступила я. – Вот только еще такой момент… документы-то у вас такие, что светить их не надо. И как я должна с ними работать, чтобы та же Лактюшкина или Жердий через плечо мне не заглядывали? На веревочке шторку вокруг стола натянуть?

– В 21 сидеть и будешь, – отмахнулся Иван Аркадьевич. – Пока так. У нас второе здание строится, как сдадут, потом все вместе в отдельные кабинеты и переедем.

На том и порешили.

Новоселье прошло замечательно.

Римма Марковна накрыла шикарный стол. Никогда бы не подумала, что из ограниченного набора продуктов можно столько всего интересного наготовить. Вечером пришли все соседи. Я еще думала пригласить Петрова, но Римма Марковна отговорила. Наверное, правильно.

Культурно посидели, поболтали. На столе было шампанское и хороший коньяк. С Риммой Марковной все уже были знакомы (и когда только она успела?). Были тосты и здравницы, анекдоты и шутки.

Римма Марковна скорефанилась с Норой Георгиевной и это был "ой".

Иван Тимофеевич тихонько отозвал меня в сторону и уговорил писать заметки в женскую рубрику на постоянной основе. Плата, пусть и небольшая, зато стабильная. Я немножко посомневалась в своем журналистском таланте, поупиралась, но в результате дала себя уговорить. Иван Тимофеевич легко сломал все мои неубедительные доводы, получил внештатного корреспондента в моем лице и ушел, окрыленный. Обещал на следующей неделе показать, что там с оберткой для мыла получилось.

Ах, да. На новоселье соседи совместно подарили мне ковер на стену. Бордовый, цветастый, с большими ромбами. Ковер, мать его!

На работе все было тихо, спокойно. Иван Аркадьевич обещание сдержал и не обидел: по итогам проверки я получила большую премию в размере двух окладов.

Сразу же после отъезда комиссии вернулась с больничного Щука. Мы столкнулись с ней в коридоре. Увидев меня, она дернулась, но отступать было некуда. Ее лицо пошло красными пятнами.

– Здравствуйте, Капитолина Сидоровна, – серьезно-доброжелательно поздоровалась я, – а у нас хорошие новости, комиссия уехала и все нормально.

Щука дернулась, но разговор поддержала:

– Конкретные замечания есть?

– Значительных нету. Все хорошо. Есть две небольшие рекомендации и одно мелкое замечание, но сами же понимаете, без этого нельзя.

Щука понимала. Я вполне искренне поинтересовалась, как у нее здоровье. Она сперва искала в моих глазах насмешку, но не увидев подвоха, успокоилась и мы вполне миролюбиво поговорили.

Очевидно, ей уже донесли, что Иван Аркадьевич ее хотел уволить, но я ее отстояла (разговор случился в кабинете N 21, а дверь я не закрыла).

Нет, Щуку я не отдам! Она будет работать в депо "Монорельс" моей прямой начальницей ровно столько, сколько нужно мне, чтобы получить заветный диплом ВУЗа.

А то ну уволят ее, и что дальше? Хорошо, если на ее место поставят высокомерную и глуповатую Гиржеву. А если, не дай бог, пришлют с другой области умного молодого профессионала? И тогда у меня будет два варианта – сидеть пожизненной конторщицей или ехать за туманами и за запахом тайги.

Поэтому Щуку я буду держать "на крючке", сколько смогу. А ее тупые агрессивные закидоны мне до лампочки.

В этот же день состоялся еще один разговор. С Алевтиной Никитичной.

– Ты притворяешься, Лида. Ты совсем не такая, как кажешься, – без обиняков выдала она.

– О чем вы? – я взглянула на нее по-новому.

– Ты не такая, как кажешься, – повторила она и ее глаза сузились.

– А какая?

– Хитрая. Хитрая и расчетливая лиса, – прищурилась Алевтина Никитична.

– Это плохо?

– Если ты навредишь Ване, я тебя своими руками удушу, – хмуро пообещала она.

– А если наоборот – помогу ему возвыситься, то что мне за это будет? – хмыкнула я.

Алевтина Никитична ничего не ответила, посмотрела на меня долгим внимательным взглядом, развернулась и ушла.

Я улыбнулась.

Ну что же. Все получилось, как я и планировала. Иван Аркадьевич – суровый и жесткий человек со взрывным характером, которым особо не покомандуешь. Которого боятся. Но есть у него одна ахиллесова пята, о которой случайно проговорилась Алевтина Никитична, а потом он и сам подтвердил. Он сирота. Плюс голодное детдомовское детство. Поэтому и взял к себе "свою" Алевтину Никитичну, и держится ее, доверяет. Чтобы он стал доверять мне, – дурочке-конторщице, коих в депо "Монорельс" десятки, нужно было нечто, отчего его суровое сердце дрогнет. Поэтому я мелкими "нарушениями" провоцировала теток из конторы, которые возненавидели Лидочку и, думая, что она тютя безответная, помогли Щуке ее бортануть. О том, что я выполняю указания Ивана Аркадьевича, я не сказала им специально. Иван Аркадьевич, как бывший детдомовец всегда горой за "своих", и как только Лидочке удалось попасть в его круг "чуть поближе" – он бросился меня защищать и возвращать. Я немножко поупиралась, поприводила неубедительные доводы, и в обмен на возвращение Риммы Марковны, вернулась на работу. А Иван Аркадьевич чувствует теперь за меня ответственность.

Я прекрасно знаю, что в это время женщине сделать нормальную карьеру с вертикальным взлетом по социальной лестнице практически невозможно. Если исключить Екатерину Фурцеву (да и то, все мы знаем, чем ее история закончилась), то женщин среди верхушки руководителей страны до 90-х годов и не было, рангом чуть пониже – были, но мало. Поэтому самой мне попасть наверх, даже с учетом современных знаний и навыков – малореально или придется затратить такие усилия, что шкурка выделки не стоит. А вот продвинуть обязанного тебе всем человека, который ледоколом пройдет все перипетии и потянет за собой "наверх" – легко. Вот только нужно покрепче привязать к себе. Он не должен подозревать меркантильность или корысти. Поэтому в Лидочкиных поступках были лишь показательная наивность и желание справедливости, что импонирует его мировоззрению.

Вот и все.

Всего за месяц у меня уже есть: свой отдельный кабинет, неплохая зарплата, перспектива карьерного роста, дополнительный независимый доход, личная свобода и двухкомнатная квартира.

Итак, первый шаг сделан. А дальше посмотрим…