Глава 6

Утро понедельника встретило меня смачным таким пинком.

Подскочив, спросонья я долго не могла понять, где я и что происходит. Оказалось, это Петров зашел попить водички на кухню и наступил на меня.

– Лидка, епть! – ошарашенно отпрянул он. – Ты что здесь делаешь?

– Сплю, – зевнула я, поёжившись от предрассветного холода.

За окном только-только начинало светать. Часов пять утра, наверное.

– А чего на кухне? – вяло полюбопытствовал Петров, жадно припадая к крану с водой.

– Для разнообразия, решила вот, – отмахнулась я. Не станешь же ему объяснять, что планировала переночевать у Риммы Марковны, но ее не было дома. Дверь оказалась заперта. Поэтому взяла старое одеяло (под причитания лидочкиной свекрови) и постелила на полу на кухне. Кое-как передремала, на полу холодно, да и одеяло было одно.

– А чего ко мне не пошла? – Петров закрутил кран и подошел к холодильникам, – ты не помнишь, где у Марковны капуста была? Она хорошо капусту делает. Рассольчик знатный, до костей продирает.

Он полез в холодильник, и вытащил оттуда начатую трехлитровую банку с капустой.

– Пойду я, Лидка. Что-то совсем штормит меня, – пожаловался он хрипло. – Ты это… приходи если что, место есть, постелю на диване. Не дело это – на полу молодой девке спать.

– Да я уже встаю, – я подтянула под себя затекшие холодные ноги. – Все равно не усну больше.

– Так вечером приходи, ночевать все равно где-то надо, – Петров жалобно скривился и потер висок, – аспирин у тебя вряд ли сейчас есть, правильно? Колокольня трещит, ужас. На погоду, что ли?

– Пить меньше надо! – донеслось из коридора зинкино хихиканье, хлопнула дверь в ванную и послышался шум льющейся воды.

– Слова, ёпэрэсэтэ, не скажи, – обиделся Петров, – вот свалишь ты, Лидка, и я тут один против кодлы Грубякиных и Горшковых останусь. Хана мне будет.

Он вздохнул и, шаркая ногами, поплелся к себе.

Из ванной вышла Зинаида в замотанном на голове тюрбаном застиранном полотенце и с сигаретой в зубах. Переступив через меня, она подошла к окну, и задымила в форточку:

– Слышь, колись, Лидка, за что тебя Горшок выгнал? Вряд ли за измену, у тебя ж ни кожи, ни рожи, кто там поведется. А так-то ты и жрать готовишь, и обстирываешь его. Да еще и всю зарплату до копейки отдаешь.

– А в тебе что Грубякин нашел? – ответила я, скатывая одеяло.

Нужно отсюда уходить, сейчас если Клавдия Брониславовна с Элеонорой Рудольфовной проснутся – сразу начнется второй акт марлезонского балета.

– Я красивая, – флегматично выпустила струйку дыма Зинка. – И в меру глупая. Как раз, чтобы нравиться мужчинам.

Я промолчала. В чем-то она была права.

– А еще у меня стервозная мамочка, – продолжала она, затягиваясь. – И это очень большой плюс.

Я только вытаращилась на нее.

– Да, именно плюс, – снисходительно улыбнулась Зинка. – Мужчина должен видеть конкретного врага, от которого нужно защищать свою женщину. Тогда он себя чувствует мужиком. И враг, желательно, чтобы был неопасным, чтобы защищать нетрудно было. А если этого всего нет – то ему вся эта игра в семью быстро надоедает. Я знаю, что говорю. Грубякин у меня четвертый. Официально если. Так что, думаю, ты сама во всем виновата – мамочка Валеру против тебя накрутила, а нужно было наоборот. И теперь ты осталась с голой жопой, даже переночевать негде, а Горшку новую невесту быстро найдут.

– Уже, считай нашли, – не удержалась я.

– Да ты что? – заинтересовалась Зинка. – И кто же эта несчастная?

– Ты, – хихикнула я. – Твоя мамочка с моей, уже почти бывшей, свекровушкой вчера все распланировали.

– Да ну ее! – отмахнулась Зинка и затушила сигарету в кадке с гортензией Риммы Марковны. – Меня нужно любить, лелеять и содержать, а Горшок сам ленивый и эгоистичный. Ему не жена, ему служанка нужна. Нееет, я хоть и дурочка, но не настолько.

Она вышла с кухни, а я осталась сидеть на скрученном одеяле и пыталась понять, как Лидочка могла поверить такому, как этот Горшков.

Колесно-роликовый участок ВЧДР-4 ДЕПО "Монорельс" встретил меня рабочим шумом и суетой. Прикрывая и пряча захваченный с собой чемоданчик с вещами, я постаралась побыстрее проскользнуть к себе. До обеда нужно было переделать огромную кучу работы. А в обеденный перерыв мы должны были с Горшковым идти в ЗАГС подавать заявление на развод. Вечером, я надеюсь попасть в свою квартиру. Вот такой вот план-минимум, и он меня окрылял!

Здесь небольшое, но важное, отступление

В кабинете заседали ответственные товарищи. Слово взяла высокая тощая женщина из комиссии:

– Товарищи, – хорошо поставленным голосом сообщила она. – Мы провели проверку, по результатам составили акт, где указали на недостатки и требуем мер по улучшению качества выпускаемой продукции, по усилению работы с кадрами и внедрению комплексной системы управления качеством. Речь Л. И. Брежнева на Пленуме ЦК КПСС ставит конкретные задачи перед всей страной и, в частности, перед депо "Монорельс". Товарищи, разрешите вам напомнить, что сказал уважаемый Леонид Ильич на Пленуме: "Главные направления такой работы, это – всемерное развертывание социалистического соревнования, его ориентация на качественные показатели, борьба за выполнение встречных планов, это – поддержка и распространение передового опыта, передовых форм и методов работы, способствующих повышению производительности труда…", – тощая женщина отпила из стакана и продолжила:

– И в связи с этим, товарищи, мы выносим вопрос о недостаточности проявления передовых производственных инициатив от работников депо! В центр всех наших усилий должна быть поставлена мобилизация трудящихся на выполнение заданий последнего года пятилетки. Задания плана 1980 года непростые. Но они должны быть выполнены и превзойдены. Что нужно для этого? Нужно создать обстановку высокой требовательности, организованности, творческого отношения к делу на всех участках народного хозяйства, в каждой производственной ячейке. А у вас в депо "Монорельс", уважаемые товарищи, эта работа выполняется формально!

Толстый мужичок из комиссии важно кивнул в подтверждение, а руководство депо в лице директора товарища Бабанина Д.Д. нахмурилось и принялось отчаянно что-то черкать на листочке.

– Позвольте, товарищи, – взял слово Иван Аркадьевич. – Все мы понимаем, что социалистическая экономика немыслима без укрепления централизованного начала. Вместе с тем и в политике, и в экономике централизма нам нужен демократический, открывающий широкий простор инициативе снизу. И у нас, в депо "Монорельс", такая инициатива всячески поддерживается.

– Приведите конкретные примеры, – вякнул толстый мужичок и протер вспотевший лоб носовым платком.

Бабанин Д.Д. помрачнел и внимательно взглянул на Ивана Аркадьевича сквозь очки.

– Да вот хоть бы такой пример, – Иван Аркадьевич с видом фокусника достал из папки листочек. – Вот здесь у меня рацпредложение с обоснованием нового улучшенного подхода к каталогизации документов. Подготовлено Горшковой Лидией Степановной, молодым работником нашей конторы. И это только один из примеров. Я это к тому, товарищи, что такая работа у нас выполняется. Любая инициатива снизу в депо – наш ничем не заменимый резерв в ускорении экономического развития.

По окончанию совещания, через пять минут в кабинете у директора.

– Кто такая эта Горшкова? – задал вопрос товарищ Бабанин Д.Д.

– Молодая конторщица, инициативный работник, – ответил Иван Аркадьевич. – Она и стенгазету к Дню космонавтики готовила, и ряд других предложений. К примеру, опросник для оценки эмоционального выгорания работников депо. Ведет активную общественную деятельность. Природоохранную вроде. Я уточню.

– Присмотритесь к ней, – кивнул товарищ Бабанин Д.Д., – мы должны всячески поощрять инициативных работников, особенно молодых.

Иван Аркадьевич пометил в блокноте…

Тем временем я уже минут двадцать стояла у проходной и ждала Горшкова. Мы договорились сбегать в ЗАГС, но он опаздывал, и я уже начала нервничать…

Двадцать пять минут…

Двадцать семь…

Прошло тридцать минут, и я поняла, что никто уже не придет. Обеденный перерыв скоро закончится, а я все еще топчусь на проходной… в одиночестве.

Гад!

Струсил… Или же достопочтенная Элеонора итить ее Рудольфовна переиграла сценарий…

И что теперь делать? Завтра будет неделя, как я пребываю в этом мире, в теле Лидочки Горшковой, и до сих пор ни пулемет не изобрела, ни миллионером не стала. Наоборот – денег нет (если не считать заначку от Линькова), с квартирой не решено, карьера в тупике, да что там говорить, – даже развестись толком, и то не могу. А ведь еще надо о жизни Лидочки все выяснить: кто она, откуда, кто родители, где живут, есть ли сестры-братья, почему свекровь угрожала психбольницей, как она попалась в сети Горшковых с этой квартирой и так далее. Вопросы роились и будоражили измученный мозг, хотелось куда-то бежать, что-то делать, но сейчас это было невозможно. Уйти с работы посреди рабочего дня мне никто не позволит, оставалось тихо кипеть праведным гневом. А учитывая то, что на обед я не попала и всю ночь провела в отнюдь не самых комфортных условиях, толерантности мне это тоже не добавляло.

Я устало сидела в кабинете, уставившись на изъязвлённую некачественной побелкой стену, и тихо сатанела от злости, рабочий день тянулся со скоростью пожилой флегматичной улитки и все никак не желал заканчиваться.

Когда до вожделенного гудка оставалось каких-то двадцать минут, ко мне вдруг вломилась Зоя Смирнова. Лицо ее было красным:

– У тебя веревка есть?! – с порога выдала она.

– Зачем?

– Повешусь! – рявкнула Смирнова и плюхнулась на стул. – Мыло у тебя есть, я знаю, осталось только веревку найти…

В принципе начало было интригующее, но не сегодня. Я молча встала, вытащила из шкафа моток канцелярской бечевки, которой мы папки для архива перевязываем, и также молча протянула Зое.

– Что это? – округлила глаза Смирнова.

– Веревка, – ответила я. – она тонкая, но твой вес должна выдержать. Мыло, увы, дать не могу – дома оставила. Поищи в туалете, там вроде с утра было.

Лицо Смирновой побледнело, затем пошло пятнами, со сдавленным всхлипом она бросилась вон. Из коридора донеслись ее рыдания.

Я равнодушно пожала плечами и вернула бечевку на место, в шкаф.

Тут бы хоть со своими проблемами разобраться…

Мои мысли, наконец-то, прервал долгожданный гудок, и я ринулась домой. Однако, выйти из здания не успела – меня перехватили.

– Лидия Степановна! – окликнул Иван Аркадьевич. – Задержитесь, пожалуйста. Есть важный разговор. Давайте пройдем в мой кабинет.

– Что вы хотели, Иван Аркадьевич? – не самым любезным тоном отрезала я.

– Вы так торопитесь? – поразился большой начальник.

– Вы же видите, – проскрежетала я. Понимаю, что с начальством так разговаривать нельзя, но мое терпение внезапно закончилось, и будь что будет. – Гудок был, рабочий день закончился, имею законное право уйти домой.

– Что-то случилось, Лидия Степановна? – участливо взял меня под локоток Иван Аркадьевич, и слезы сами брызнули у меня из глаз.

– Ну, будет, будет, – пытался успокоить меня он. – Расскажите, что у вас произошло, может быть, я смогу помочь.

Чередуя всхлипы с рыданиями, я скомкано поведала Ивану Аркадьевичу свою невеселую ситуацию: и ночевать негде, и супруг не пришел разводиться, и квартиру отбирают, и денег нет, и на работе начальница травит, и вообще – все очень-очень плохо.

– Мда… дела, – задумался Иван Аркадьевич.

Я смущенно топталась, пытаясь одновременно и вытереть слезы, и не размазать остатки туши.

– Вот что, – внезапно безапелляционно рубанул рукой Иван Аркадьевич. – Сделаем так: вы сейчас сходите умойтесь, затем зайдите ко мне в кабинет. А я тем временем сделаю звоночек куда надо, и мы подумаем, чем вам можно помочь и как. Партия своих не бросает, товарищ Горшкова. Вы же член Партии?

– Нннет, – икнула я. – Но очень мечтаю.

– Тем более, – усмехнулся Иван Аркадьевич. – Надо заявление писать.

Я ошарашенно кивнула.

– Да, и вот еще, Лидия Степановна – "вспомнил" Иван Аркадьевич. – Прихватите-ка анкетку по психологии, которую вы мне в прошлый раз хотели показать. Заодно и ее рассмотрим.

Я, конечно, удивилась, но виду не подала.

Через двадцать минут в кабинете Ивана Аркадьевича:

– Так, Лидия Степановна, – он поправил очки, когда я скромно уселась на краешке стула. – Расклад такой: завтра я даю вам условный отгул, то есть утром вы, как обычно, покажетесь на работе, затем к полдесятого идете в ЗАГС и пишете заявление. Без очереди. Скажете секретарю, что пришли по записи к товарищу Овчинниковой. Как зовут – не знаю, по инициалам значится как М.И. Развод вам дадут максимально быстро, тем более общих детей с супругом у вас нет. Ваш супруг завтра тоже будет, я позвонил ему на работу и попросил наших товарищей посодействовать его сознательности. Это – раз.

Я лишь молча внимала.

– Сегодня у нас уже седьмое апреля, угу-угу… – Иван Аркадьевич наморщил лоб и черканул загогулину в календарике. – Значит, до 14 апреля включительно вы будете жить в рабочем профилактории имени Орджоникидзе, что в Комсомольском микрорайоне. Знаете, где это? Петроапостольский, если по-старому.

Я на всякий случай кивнула. Найду как-то.

– Прекрасно, – позволил себе обозначить улыбку Иван Аркадьевич. – Там еще голубые ели растут. Не потеряетесь. Конечно, до работы добираться далековато, зато поживете с комфортом пока все не уладится. Заодно и подлечитесь. Нервы надо беречь, товарищ Горшкова. Партии нужны надежные и здоровые соратники.

Иван Аркадьевич подмигнул и продолжил:

– Теперь смотрите дальше. С вашей квартирой мы посмотрим, что можно сделать. Сначала проверим, что там с наследством, законы нарушать нельзя. Если убедимся, что все в порядке, в рамках советского законодательства – тогда и будем этот вопрос решать. И теперь самое главное. В общем ситуация такая: нам необходимо, чтобы вы, Лидия Степановна, выступили от имени молодых рабочих нашего депо с рационализаторскими инициативами. Завтра вечером, в шесть, будет расширенное заседание технического совета и ваш доклад мы включим в повестку. Все детали уточните завтра утром у товарища Чайкиной.

"Это Аллочка" – догадалась я.

Доклад не должен быть большим. Минут семь-десять, не больше, – продолжил Иван Аркадьевич. – Расскажите то же, что вы рассказывали мне, только более ёмко. Сможете?

Я кивнула.

– Хотя нет, – забарабанил по столу пальцами Иван Аркадьевич. – Давайте поступим чуть по-другому: после обеденного перерыва, примерно в три часа, зайдете ко мне и зачитаете свой доклад. Надо сперва вас послушать.

– Я опять кивнула и начала записывать в блокнот.

– Теперь следующее. – Иван Аркадьевич снял телефонную трубку, – товарищ Бронников, а пригласи-ка ты ко мне нашего Палыча… Как это его нет?.. Ааа, ясно-ясно, забыл я… что?…. ну, тогда пусть Пахомова сама и зайдет.

Иван Аркадьевич бросил трубку и вперил в меня пристальный взгляд:

– Одежды нормальной, как я понимаю, тоже нет?

Я покраснела и попыталась незаметно одернуть старую лидочкину юбку.

– В этом выступать перед комиссией не годится. – Нахмурился Иван Аркадьевич. – Нужен скромный, но приличный костюм или платье, которое соответствует образу советского труженика… то есть труженицы.

В кабинет осторожно постучали и в приоткрытую дверь просочилась рыхлая невысокая женщина в черном спецхалате, испачканном на рукавах мелом.

– Алевтина Никитична, заходи, – нетерпеливо махнул рукой он. Женщина колобком вкатилась в кабинет и замерла.

– Познакомься, – жестом фокусника изобразил непонятный жест Иван Аркадьевич. – Это Лидия Степановна Горшкова. Наш молодой рационализатор. Завтра она должна выступить перед министерской комиссией с докладом. А соответствующей одежды нет. Что будем делать?

– Да что же я могу сказать, – заныла Алевтина Никитична плаксивым голосом. – У нас поставщик от фабрики "Серп и молот" опять всю партию товара задержал. Я уже сто раз говорила, но никто ж меня не слушает. А с "Зорей" договор истек и новый на подписи у товарища Бабанина. Уже месяц как лежит…

– Значит, нужно изыскать возможности, Аля! – рявкнул Иван Аркадьевич и фонтан нытья вмиг иссяк.

– Ну, если только… – замялась Алевтина Никитична, – с прошлого квартала остались талоны в "Ателье Минбыта".

– А они за сутки костюм успеют сделать? – поморщился Иван Аркадьевич.

– Да у них всегда все есть, – хмыкнула Алевтина Никитична и осеклась под тяжелым взглядом хозяина кабинета. – А там чуток туда-сюда подогнать-поправить – дело нехитрое.

– Вот и замечательно, – вздохнул Иван Аркадьевич и перевел взгляд на меня. – Значит так, талоны получите у товарища Пахомовой, и она сейчас же прозвонит в ателье, предупредит их. Купите там себе одежду. В общем, как хотите, но, чтобы завтра товарищи из Министерства не сомневались, что наши молодые прогрессивные рационализаторы и инициативная молодежь пользуется поддержкой Партии во всем, и на них могут равняться остальные. Алевтина Никитична, я тебя больше не задерживаю.

Не успела колобкообразная дама упорхнуть, как Иван Аркадьевич уже жал кнопку коммутатора:

– Альберт. Зайди быстренько.

Через минуту на пороге возник высокий брюнет в синем костюме, при галстуке.

– Альберт, – устало потер виски Иван Аркадьевич, – выдай товарищу Горшковой сто рублей из кассы взаимопомощи под расписку по моему распоряжению. Основание завтра Аллочка подготовит и занесет.

– Но…эээ…. – попытался возразить брюнет.

– Не возникай, – вздохнул Иван Аркадьевич. – Молодой работник в сложной жизненной ситуации. Нужно помочь, а не глупые инстинкты мелкого собственника тут демонстрировать!

Я сидела и только успевала глазами хлопать. Озадачив всех вокруг, Иван Аркадьевич занялся мной:

– Так что за эмоциональное выгорание вы хотели у нас изучать? Расскажите кратко и ёмко.

Ну, я и рассказала. Так, что ого-го и ух! Уж что-то, а эта темка в моем времени прокормила не одного менеджера.

В результате разошлись мы с Иваном Аркадьевичем весьма довольные друг другом.

В смятении чувств я шла по коридору промзоны к складским помещениям, в недрах которых, по древним легендам нашего депо, обитала завхозиха. Мой карман приятно оттягивали десять червонцев, которые выдал под расписку Альберт, а в голове был сумбур. В моем времени все давно отвыкли, что кто-то на работе может вот так вот взять и одним махом решить все твои проблемы. Я ведь даже и подумать не могла, что кто-то мне здесь поможет. Понятно, что отрабатывать придется, и гораздо больше, чем в меня вложили, но на данный момент прям гора с плеч.

– Горшкова! – из щели между контейнерами помахала Алевтина Никитична. – Сюда иди!

Я заторопилась за колобкообразной завхозихой, стараясь не отставать. Невзирая на свою внешнюю неповоротливость, передвигалась она между бочек, каких-то стеллажей и контейнеров с ловкостью заправского эквилибриста.

Наконец, она нырнула в неприметную дверь в бетонной стене. Я последовала за ней и оказалась в большом полутемном складском помещении, забитом мешками и ящиками. В помещении пахло цементной пылью и свежей древесной стружкой. Я чихнула и зябко поёжилась.

– Здесь жди, – угрюмо буркнула Алевтина Никитична и скрылась в соседнем боксе.

Не успела я осмотреться, как она уже вернулась, протягивая три талона:

– На, вот, раз Иван Аркадьевич велел, – проворчала, смерив меня недовольным взглядом, – не пойму только, с чего вдруг такие привилегии?

– Да как сказать… муж выгнал, жить негде, все вещи отобрал, даже старый бюстгальтер, – скороговоркой отрапортовала я. – Сегодня переночевала на полу в кухне нашей коммуналки, а Иван Аркадьевич вот в профилакторий на неделю пока определил пожить. Обещает с жильем помочь. А одежда нужна, чтобы завтра на комиссии министерской выступить. У меня же только вот, что на мне, осталось.

– Ох, ты ж, боженьки, – ахнула Алевтина Никитична. – Вот делааа… Ты хоть ела сегодня?

Я пожала плечами:

– Утром не было возможности, сами понимаете, они же там вдвоем со свекровью были… в обед прождала супруга, чтобы в ЗАГС идти заявление писать, а вечером еще не успела…

– Ай-яй-яй, – покачала головой завхозиха. – Идем-ка!

Мы вошли в небольшую комнатушку, почти чулан. Судя по продавленному дивану, столу и крашеному синей масляной краской стеллажу с ключами – это была каморка сторожа. Но сейчас он еще не подошел, и комнатка пустовала.

– Садись, хоть чаю попьем, – пробормотала завхозиха и передо мной материализовалась банка с чуть теплой гречневой кашей и бутерброд с салом. – Ложку вот держи и вперед, сейчас чайник вскипит.

Я не стала выделываться и быстро замолотила ложкой. С голодухи каша показалась мне необычайно вкусной, рассыпчатой, зажаренной мелкими сочными шкварками с луком и морковкой. Тем временем Алевтина Никитична плеснула в пузатую чашку заварки, долила кипятком и щедро насыпала аж три ложки сахара.

– Тебе сладкий нужен, – буркнула она, помешивая ложечкой, – чтоб силы, значит, вернуть. Пей давай.

Пока я блаженно пила обжигающе-сладкий чай, она куда-то вышла. Не успела я допить, как Алевтина Никитична вернулась. В руках у нее были два свертка.

– Держи вот, – проворчала она, глядя исподлобья.

– Что это? – удивилась я. Развернув бумагу обнаружила махровое полотенце, две простыни и наволочку, все белого цвета, с синими штампами. Во втором свертке была желтая эмалированная кружка с нарисованной на боку вишенкой и маленький кипятильничек.

– Бери, бери, тебе нынче все пригодится, – она ловко замотала все обратно. – Знаю, как тебе сейчас, сама такая же была. Мы с Иваном Аркадьевичем из одного детдома, только я на пять лет раньше выпустилась. Так-то…

"Ателье Минбыта" располагалось недалеко от депо, в большом кирпичном здании, на втором этаже. Точнее ателье занимало весь этаж. С лестницы посетитель попадал сразу в стихию Изиды: здесь повсюду царили шевиотовые ткани, благородные муаровые драпировки и отрезы пурпурного бархата. Манекены стройными шеренгами благонравно выстроились в центре зала и соперничали за лучший наряд, затмевая друг друга. По стенам, словно в каком-нибудь Версале, владычествовали грандиозные юнкерские зеркала, монументальные трюмо с барельефными изображениями рыхлозадых серафимов и херувимов, а некоторые из них были столь огромны, что отражали даже висевшее на противоположной стене эпическое полотно с какой-то то ли битвой, то ли оргией полуголых целлюлитных божков и богинь в белоснежных тогах. На блестящем паркетном полу стояли напольные вазы темного пупырчатого стекла, увитые виноградными листьями и гроздьями. В общем, в стиле "дорого-богато".

Посетителей в "Ателье Минбыта" не было.

Я уже минут пять взирала на все это безумное великолепие, а мастера всё не было. Наконец, из соседнего зала вышла женщина с сантиметровой лентой на шее. Увидев меня, она так удивилась, словно я привидение:

– Не обслуживаем! – возмущенно сообщила она.

– Я от Алевтины Никитичны Пахомовой. Она вам разве не звонила? – я помахала талонами.

– Ах, вы от Алечки? – мгновенно подобрела женщина. – Это вам к Веронике Рудольфовне. Я позову.

Женщина упорхнула, одарив на прощание мимолетной улыбкой:

– Вероничка Рудольфовна! – донесся из второго зала ее щебет, – тут к вам дамочка пришла, от Алечки.

Буквально через мгновение в зал вышла то ли мадам, то ли мадмуазель, про таких говорят "без возраста". Пышные кудри (парик?) были перетянуты на лбу пестрой тесемкой, с бомбошками.

– Добрый день, дорогая, – глубоким грудным голосом поздоровалась она. – Алечка мне звонила. Давайте талоны сюда. Прекрасно, прекрасно. Итак, я вас слушаю.

Она стрельнула глазами на лидочкин потертый чемоданчик, но предпочла сделать вид, что ничего не заметила.

В результате часового общения я оказалась обладательницей темно-голубого вельветового платья, строгого сарафана из серой костюмной ткани и бледно-зеленого жакета средней длины. Даже перешивать особо не пришлось. И хоть я стала беднее на двести семнадцать рублей, но все вещи были из очень дорогих качественных тканей, так что носить буду долго и денег не жалко.

А еще удалось разжиться беретом молочно-белого оттенка из тонкой шерсти (хорошо, что мыло свекровь не увидела, так что небольшой презентик из двух брусочков сделал Вероничку Рудольфовну очень сговорчивой). Как раз сейчас можно носить. В том числе и в помещении. У Лидочки изначально были пережженные химические кудряшки, я попыталась их хоть как-то выпрямить, к тому же волосы отросли и темные корни некрасиво диссонировали с волосами, которые к тому же смылись и теперь были некрасиво-желтоватыми. А под беретом будет не видно.

Тепло распрощавшись с Вероничкой Рудольфовной, я села на трамвай и покатила в Комсомольский микрорайон, где среди голубых елей я буду целую неделю жить в рабочем профилактории имени Орджоникидзе!

В зарослях долговязых елей притаилось одноэтажное вытянутое буквой Г здание, облицованное ноздреватой плиткой канареечного цвета. Хвойный экран отсекал шум проспекта и пыль, поэтому здесь царила относительная тишина и чуть повышенная влажность, насыщенная запахом молодых клейких иголок. Где-то среди ветвей мелодично посвистывала птичка.

Перехватив покрепче чемоданчик, я шагнула в полумрак мраморного вестибюля и огляделась. Рецепшена как такового не было, у кадки с китайской розой, за столиком дежурного, сидела строгая сухенькая старушка, закутанная в оренбургский платок. Увидев меня, она сначала уткнулась носом в толстую тетрадь в коленкоровой обложке, сверилась с записями, и лишь затем соизволила обратиться:

– Вы – Горшкова?

– Да.

– Что же вы так опаздываете, милочка? Моя смена закончилась полчаса назад, а я тут сижу, жду вас, – она негодующе покачала головой, поправляя очки в роговой оправе. – Проходите уже быстрее, присаживайтесь.

Я послушно уселась.

Вздыхая, старушка тщательно измерила мне давление, рост, вес, температуру. Строгим голосом велела сказать "А". Записав все в тетрадь, она передала меня девице в белом безукоризненном халате, и я прошла за нею в длинный коридор.

– Будете жить в комнате номер четыре. Там на троих. Но пока никого нет. Так что будете одна, – сообщила девица авторитетным тоном. – Уже поздно. На ужин вы опоздали. Но я оставила вам кефир. Завтра Сима Васильевна пропишет диету. Горячий завтрак с семи до девяти. Хотя вам же далеко добираться. Тогда приходите полседьмого. Я им скажу. Только не опаздывайте, пожалуйста, остынет. Если станет холодно – можете взять одеяло с другой кровати. Все равно пока никого нету.

Я с уважением оценила советский сервис и человечное отношение.

– И завтра с работы не опаздывайте, – продолжила тем временем девица. – В восемь тридцать будет лекция. "Профилактика и симптомы чесотки". Лектор товарищ Громадушкин.

Тут я обалдела и попыталась это осмыслить.

– Я в шесть утра поставлю вам под дверь баночки для анализов. И направление, – сменила тему девица, – Вы потом оставите все в комнате номер один. Ваша медицинская карта с вами?

Я отрицательно помотала головой.

– А в каком вы отделении поликлиники по месту прописки?

Здесь я вообще зависла. Но, к счастью, бойкой девушке не нужны были мои ответы.

– Ладно, разберемся сами, – подвела итог девица. – До лекции было бы хорошо, чтобы вы успели пройти небольшое обследование.

– Уколы будут? – упавшим голосом, поинтересовалась я.

– И уколы, и капельницы, – подтвердила мои худшие опасения девушка. – Времени у вас мало, так что за небольшой промежуток времени нужно пройти максимум процедур.

Я чуть не взвыла.

– Вот мы и пришли, – отперла двери девушка. – Душ по коридору налево. Женская туалетная комната – напротив душевой. Телевизор – во внутреннем вестибюле… воооон за теми колоннами. В одиннадцать отбой. При уходе ключ нужно сдавать дежурной. Если что – обращайтесь. Меня зовут Лена.

Я поблагодарила и вот, наконец, одна.

В комнате пахло чистотой и хозяйственным мылом. Стены до середины окрашены масляной краской. С побеленного потолка уныло смотрит белый абажур. В темнеющем окне меж накрахмаленных занавесок отражается противоположная стена с бронзовой чеканкой советских полярников и инструкцией по технике безопасности. Я зябко поёжилась. Хотя было не жарко, открыла форточку проветрить. Кроватей на панцирной сетке три, все украшены никелированными блестящими бомбошками и накрыты трикотажными покрывалами с серо-зелеными узбекскими ромбами. На каждой кровати – стопка белоснежного белья с такими же печатями, как на подаренных мне Алевтиной Никитичной. Надо будет поблагодарить милую женщину. В углу небольшой шкаф, внутри три вешалки, на полке – три серых солдатских одеяла. На внутренней дверце шкафа – перечень вещей с написанными от руки инвентаризационными номерами. Возле каждой кровати тумбочка. Три мягких стула. На столе поднос с гранеными стаканами и красный пузатый графин матового стекла. В углу примостился отставленный заботливой Леной стакан кефира и кусочек хлеба с кружочком желтоватого масла сверху.

Я с комфортом устроилась, перекусила и вытащила листы писчей бумаги – нужно продумать и набросать тезисы доклада. Так-то содержание не представляло для меня, как директора по управлению персоналом из двадцать первого века, никаких проблем, доклады были отточены сотнями совещаний, но здесь главная и самая сложная задача – выдержать все идеологически правильно и, более того, максимально привлекательно для комиссии и моего руководства. Особенно для моего руководства. Начинать отрабатывать бонусы придется уже сейчас.

Я писала, писала, вычеркивала, опять писала, вносила правки. Постаралась использовать и техники НЛП, и переговорные психотехники, и коммуникативные приемы… Процесс неожиданно так увлек, что очнулась я далеко за полночь, да и то, из-за того, что проходившая мимо строгая Лена заметила свет после отбоя. Меня пожурили и отправили спать, невзирая на вялые попытки к сопротивлению. И только уже лежа в кровати, на хрустящей белоснежной простыне, я поняла, насколько вымоталась за эти дни, и физически, и морально.

"А жизнь-то налаживается…", – успела подумать я, прежде чем рухнула в объятия Морфея.