Глава 37
Каждый сам кузнец своего счастья.
Александр
— Прям так и сказала? — Макс удивленно вскидывает тонкие брови и салютует мне бокалом виски с тремя кубиками льда на дне. И плевать ему, что часы только пробили двенадцать и еще больше половины рабочего дня впереди.
С отставки Калугина прошла неделя, инспектора, как по мановению волшебной палочки, угомонились и стали шелковыми. А от прокуратуры вместо баснословного штрафа мы получили безобидное предупреждение.
— Угу, — киваю с набитым ртом, поглощая заказанную в честь окончания цирка шаурму с двойной порцией сыра и грибов, на которую Лиля смотрит не без содрогания и разве что не крестится.
— Брат, твоя девчонка — огонь, — вдохновенно выдыхает Новиков и, отхлебнув светлой янтарной жидкости, уточняет: — ее батя не при делах?
— Нет, Макс, — вспоминаю, как округлились от изумления Лизкины ярко-зеленые глаза, когда мы услышали новость в «Интуристе», и снова срываюсь в приступ громогласного хохота. — Чудовищное, невероятное, но совпадение. Калугин давно уже многим костью поперек горла стоит, так что его бы все равно слили. Рано или поздно.
Стройка постепенно возвращается в привычное русло, а косячащие прорабы и изрядно лажающие подрядчики вызывают лишь улыбку умиления. Особенно теперь, когда арест со счетов снят и никто больше не пытается парализовать работу фирмы, требуя кипы никому не нужных бумаг.
С завтрашнего дня мы выпроваживаем нашего секретаря-какаду в непродолжительный отпуск, потому что все это время девчонка недосыпала, иногда забывала поесть, только чтобы сдать в срок отчет или очередную объяснительную.
— Я не устала, — пытается спорить Лиля, изучая подписанный мной накануне приказ, но я жестом прошу ее замолчать.
— А я не хочу, чтобы меня привлекли за жестокое обращение с сотрудниками, — щелкаю упрямую девчонку по носу и обрываю дальнейшие возражения уверенным: — я в состоянии отнести счета в бухгалтерию и забрать рубашки из химчистки. А кофе мне сделает Макс.
Лиля фырчит и бормочет, чтобы мы не сломали кофе-машину, но подчиняется. Любовно протирает салфеткой монитор своего новенького компьютера, складывает стопочкой десяток ежедневников и просит меня присмотреть за Новиковым, потому что «он слишком много пьет». Я с серьезным выражением лица заверяю Лилю, что «Максима» выживет в ее отсутствие, и скромно утаиваю, сколько литров водки влезало в Макса в лихие студенческие годы.
В кои-то веки все идет по заранее намеченному плану, и ничто не мешает мне подбить немногочисленные хвосты и забрать из салона Лизу, чтобы к шести успеть к Григоричу на юбилей. Правда, ее облегающее платье кремового цвета с шифоновым хвостом-шлейфом всю дорогу привлекает мое внимание и так и провоцирует стянуть с Истоминой мерцающую блестящую ткань и опоздать к началу застолья.
— Сашка, привет! Как сам? — широкоплечий шкаф в тесной белой футболке ловит меня у самого входа и стискивает в стальных объятьях. Пока я пытаюсь узнать в возмужавшем качке тощего Егорку, вечно страдавшего от нехватки веса.
В просторном светлом зале очень много знакомых лиц, часть из которых я прекрасно помню либо по спаррингам, либо по соревнованиям. В дальнем углу собрались другие тренеры и кто-то из судей, а рядом с официантами суетится прилетевшая из Москвы дочка Вронского. И на душе становится радостно от осознания того, сколько людей любит и уважает Григорича, когда мне на плечо ложится чужая ладонь.
— Волков, со спутницей своей познакомишь? — медленно поворачиваюсь, узнав голос бывшего лучшего друга, и с неприкрытым пренебрежением смотрю ему прямо в глаза. — О, так это же наша Лизка!
— Ваша? — скептично хмыкает Лиза и, мягко удерживая меня за талию, приподнимается на цыпочки и небрежно роняет: — тебе напомнить, Филатов, в какому году крепостное право отменили?
Я знаю, насколько непробиваемой и колючей может быть Истомина, поэтому не удивляюсь, что Глеб тушуется под ее насмешливым взглядом, разбирающим его немного обросшую жиром тушку на косточки. Он мучительно пытается придумать что-нибудь остроумное, но терпит неудачу и, почесав небритый подбородок с четырехдневной щетиной, удаляется. Под предлогом, что ему срочно нужно достать из машины подарок для Григорича.
— Фантастические твари и где они обитают, — емко характеризует моего бывшего одноклассника Лиза и в один миг преображается из порядочной занозы в маленькое светящееся солнце.
А все потому, что близняшки-Вронские врезаются в нее с двух сторон и крепко вцепляются в шифоновый подол ее нарядного платья. Сероглазые монстрики с кудрявыми локонами-завитушками соломенного цвета выливают на нас буквально тонну своего детского обаяния и не хотят ни на секунду отлипать от Истоминой. И, честно признаться, я прекрасно их понимаю, ведь из множества окружавших меня женщин я тоже выбрал ее.
— Дедушку потеряли? — Лиза присаживается на корточки и с нежностью заправляет растрепавшиеся волосы одной из сестер за ухо. Подмигивает другой и вытирает с гладкой розовой щечки остатки сливочного крема.
— Он играет с нами в прятки. Поможешь его найти? — мелкие доверчиво глядят в красивые Лизины глаза, ставшие еще больше из-за дымчато-серого макияжа, и я залипаю вместе с ними, споткнувшись о мысль, что дети рядом с Истоминой смотрятся более чем гармонично.
— Конечно, — серьезно кивает Лизавета и, протянув близняшкам руки ладонями вверх, поднимается, одними губами произнеся: — не теряй.
Ну а я любуюсь изящным хрупким силуэтом Истоминой, уверенно прокладывающей себе и мелким дорогу в толпе гостей, и не замечаю, как ко мне подплывает Лебедева. Перебрасывает через плечо огненно-рыжие волосы, закусывает пухлую нижнюю губу и демонстративно поправляет болтающийся на запястье браслет, который я дарил ей на день рождения.
— Сколько лет, сколько зим, Саша, — мурлыкает она и картинно изгибается, пока я пытаюсь найти в этой холеной, стильно одетой женщине ту, что когда-то любил.
— Здравствуй, Марин, — я не испытываю к ней ровным счетом ничего, кроме едва различимого осадка разочарования. Да и тот исчезает, стоит мне только разглядеть Лизину макушку в толпе.
— Мне жаль, что у нас не получилось, Саш, — опустив ресницы, шепчет Лебедева и фальшиво, как я уверен, давит из себя слезы.
— К чему этот разговор, Марина? Я не священник и грехи отпускать не умею, — приди она лет пять назад, возможно, беседа протекала бы в ином русле, но сейчас единственное, чего я хочу — так это прижать к себе Истомину и выпить бокал виски. Но никак не вытряхивать из шкафа покрывшиеся пылью скелеты.
— А Глеб до сих пор меня к тебе ревнует. И обижается, что я фамилию его не взяла.
Неизвестно зачем продолжает вываливать на меня ненужную информацию Лебедева и, не добившись никакого отклика, кокетливо роняет бретельку песочного атласного платья, скользящую вниз по алебастрово-белому предплечью.
— Волков, отвали от моей жены, — разгневанный супруг возвращается в лучших традициях анекдотов, я же не имею ни малейшего желания участвовать в этом театре абсурда. Но Глеб считает своим долгом вылить на меня годами копившуюся ярость и желчь: — одну девушку не удержал, и другую не удержишь. Накувыркается с тобой Истомина и улетит обратно в Москву. Потому что, по сравнению с Меньшовым, ты просто среднестатистический неудачник.
Я отшагиваю, ощущая внезапную нехватку кислорода, и силюсь объяснить самому себе, почему нелепые злые слова достигли цели. За пару мгновений прокрутили в мясорубке внутренности и проели в груди дыру.
Долгое время я существовал прошлым и перемалывал останки неудавшихся отношений. Неустанно анализировал, что я сделал не так, раз моя девушка ушла к лучшему другу, и гнал от себя даже самые незначительные намеки на что-то серьезное. И только с Лизой я вновь начал отогреваться и медленно, но верно избавляться от сонма заморочек и бушующих внутри демонов. Которые одним махом вернул бывший некогда самым близким человек.
Впервые я не нахожусь, что возразить и куда послать Глеба вместе с его умозаключениями. Копаюсь в себе и не вижу, что к нам подходит Лиза.
— Филатов, — поворачиваюсь на звук ее звонкого голоса, выдергивающего меня из бермудского треугольника сомнений, и никак не ожидаю, что она с ослепительной улыбкой сломает Глебу нос.
Бывший приятель отнюдь не грациозно шлепается на пятую точку и неуклюже скользит по натертому паркету, потому что удар Истоминой ставил сам Григорич, меня же накрывает ярким, навязчивым ощущением дежавю.