Глава 3. Чего зря время терять? В полночь жду

«Оливковая роща» на поверку оказалась вовсе не оливковой и совсем не рощей. Вместо неё мне явилась огромных размеров одноэтажная вилла, построенная из белого-белого камня и утопающая в изумрудном буйстве зелени. Ароматные акации, сочный лавр, лимон-привереда, толстолистый ленивый рододендрон, проныра-виноград, раскинувший свои плети повсюду, — всё это было в наличии. Всё это я заценила, всему восхитилась, а вот оливкового деревца не приметила ни одного.

— А почему название такое странное? — спросила я у Элара, оглянувшись на шедшего чуть позади меня мужчину. Перехватила тяжёлый взгляд, которым мгновение назад кое-кто сверлил мне спину, и тут же отвернулась в смятении. Потому что не заметить задумчивый интерес на смуглом лице не смогла даже такая отчаянная ворона, как я.

Почему ворона? А потому что в упор не видела мужского внимания, направленного по моему адресу. Уж и не знаю, почему. То ли его и не было никогда (козлище Данчик не в счёт), а все наблюдения моих приятельниц и немногочисленных подруг были фикцией, то ли не могла поверить, что кто-то, зная Бро, может смотреть на меня вот с этой вот показательно ленивой задумчивостью во взгляде. Ибо на фоне хрупкой блондинки Брониславы, я смотрелась нечёсаной каланчой, с вороньим гнездом на голове и двумя хэллоуинскими тыквами вместо того, что некоторые поэты романтично именовали младыми персями.

Впрочем, красоте сестры я никогда не завидовала. Я в неё влюбилась с первого взгляда, ещё когда она просто шла мимо, а я, маленькая попрошайка у метро, бросилась к симпатичной девушке с протянутой ладошкой. А уж когда эта девушка схватила меня за шиворот своей далеко не хрупкой ручкой, чтобы никогда уже не отпустить — без раздумий впустила в своё сердце.

Навсегда.

От этих мыслей снова захотелось плакать. К тому же я неожиданно для себя поняла, что совершенно не запомнила дорогу. А что я буду делать, если в больницу мне придётся возвращаться одной?

Сердце испуганно ёкнуло, со всей дури брякнувшись о рёберные кости, и я ни на шутку запаниковала. Божечки, Божечки! Как я теперь сама найду Бро. Мало ли что…

Но тут Элар вальяжно опустил руку мне на плечи и, обозначив бровью удивление, спросил:

— Почему странное? — Я удивлённо моргнула, успев позабыть о теме разговора. Но быстро вспомнила и расслабилась немножко. — Нормальное. Разве ты не знала? Оливковое дерево символизирует мир, процветание, вечную жизнь и надежду… Как иначе, если не так, должен называться гостиный двор, принадлежащий лечебнице?

— О. Я как-то об этом не подумала.

Правда в том, что я вообще ни о чём не думала. Не только об этом. Пока мы шли от больницы, даже по сторонам не смотрела, полностью погрузившись в переживания о Бро, а теперь, когда мы добрались до места, словно проснулась. Загипнотизировал меня этот Йонас что ли? Как иначе объяснить, что я добровольно ушла?

Напрасно согласилась, напрасно! Надо было остаться там! Ну и пусть, что внутрь не пускают! Вон Светка Липницкая, одноклассница моя, после школы в медицинский пошла. Сейчас как раз практику в третьем роддоме проходит. Так во время последней нашей встречи чего только не рассказывала про безумных папашек, которые под окнами родильных отделений околачиваются. А уж какие перлы они выкрикивают — это вообще история, достойная романа.

А я чем хуже? Осталась бы, бродила под окнами, пыталась бы докричаться до Брошки… Всё поддержка, хоть и на расстоянии… А то Бро очнётся одна, вокруг чужие кентавры в сарафанах, тьфу-ты, в тогах с хитонами, а меня нигде нет… Ох, Божечки, чем я думала, когда позволила себя увести!?

И как назло, дороги назад не помню…

— Велислава, успокойся. — Элар легонько сжал пальцы на моём плече. Он-то и так от меня не отходил ни на шаг, а теперь мне вдруг стало тесно от того, что мужчина будто бы везде. Оплёл плотной сетью — не вырваться. И ведь, вроде же, я в него влюблена — это мы уже выяснили и даже смириться успели, — вроде же должна быть из-за этого самой счастливой в мире. Так почему чувствую то ли досаду, то ли тревогу?.. — За мной, как за куратором, здесь прекрасные комнаты числятся. Идём, ты вся на нервах. Тебе отдохнуть нужно.

— Я бы гораздо лучше отдохнула рядом с Брониславой, — захныкала я, пока дюк, куратор и Элар в одном лице подталкивал меня ко входу в виллу. — Да и она…

— О ней Йонас позаботится так, как ни один из врачей в вашем круглом мире не смог бы.

— Почему это он круглый? — изумилась я.

— По классификации, — терпеливо ответил Элар и, взяв меня под локоток, помог подняться по белоснежным ступенькам. — Есть круглые миры — их обитатели верят, что живут на огромном шаре или внутри него. Есть плоские, есть водные…

У входной двери я остановилась, отказываясь дальше идти. Можно сказать, даже взбрыкнула. От усталости и тревоги, не иначе.

— Так, я не поняла. — Вырвала свой локоть из плена мужских пальцев. — Что значит вот это вот твоё «их обитатели верят»? Их обитатели ЗНАЮТ, что живут на огромном шаре.

— Пусть, — улыбнувшись, легко согласился Элар. Но я по глазам видела, что он бы сейчас согласился с чем угодно, только бы втащить меня поскорее внутрь здания. Что он и подтвердил, как только мы оказались внутри прохладного коридора:

— Если тебе удобнее так думать. На общую классификацию твоё наивное заблуждение никак не повлияет… Кстати, если хочешь, можем пройти в библиотеку. Она здесь замечательная! Там и на классификацию посмотришь, да и на другие материалы по миру.

Сказал, а потом вдруг качнулся вперёд и шумно вздохнул, принюхиваясь.

— Чем от тебя пахнет? Целый час пытаюсь понять. Что-то такое знакомое… Духи? Шампунь?

— Земляничное мыло.

С перепугу и от неожиданности я зачем-то ляпнула правду. Неромантичную и неинтересную. Вот же я дурища…

Элар качнул головой и озадаченно потрогал большим пальцем свою нижнюю губу.

«Будто вкус растирает», — подумала я и почувствовала, как кровь прилила к щекам. Было что-то невозможно неприличное и возбуждающее в том, как мужчина меня нюхал и как теперь откровенно смаковал мой запах.

— Не думаю, — наконец произнёс он. — У земляники розовый аромат, сладкий. А ты пахнешь чем-то голубым или… Может быть, зелёный чай? Лаванда?.. Так чем, Велислава?

Тут уж я вообще не знала, что ответить, а потому зачем-то брякнула:

— Меня так только наш участковый называет, а все остальные Славой или Славкой.

Про Сливку не сказала умышленно, потому что так ко мне обращаться только Бро может. И никаких исключений. Даже если на эту роль претендует мужчина, в которого я с первого взгляда влюбилась.

Хотя не очень-то он и претендовал, если честно.

— Слава — сразу нет, — скривившись, решительно отказался он и понюхал меня ещё раз. А я подумала, что мне везёт как утопленнику, то в подлеца влюблюсь, то в чёкнутого… С другой стороны, я вот тоже могу прийти в «Глобус» и полчаса новые книжки нюхать, безмолвно постанывая от блаженства… — Это имя тебе не подходит.

— А какое подходит? — почему-то прошептала я.

Мы так и стояли посреди полутёмного коридора, никто не вышел нас встретить, никто не поинтересовался о цели визита. Может, у них тут эта система как-то иначе работает. Откровенно говоря, в тот момент подобные нюансы меня мало интересовали. Гораздо важнее было услышать, что же ответит Элар.

— Какое? — переспросил он, вдыхая аромат моих волос, тоже земляничный, между прочим. — Твоё полное имя очень красивое, Вель.

У меня внутри сердца, внутри мозга и внутри живота случилось по микровзрыву, когда он так меня назвал. Взрывной волной задело коленки, и я, опираясь, мазнула ладонью по прохладному камню стены, чтобы позорно не свалиться к ногам этого невероятного мужчины.

Всё-таки правильно я в него влюбилась! Настоящему чувству один маленький заскок с цветами ароматов не помеха.

— Но сокращать его тоже приятно, — доложил он, на этот раз пробуя на вкус не мой запах, а имя. — Мне нравится…

«Мне тоже», — подумала я, заворожённо всматриваясь в посветлевшие до цвета жжёного сахара глаза Элара, в дрожащие и бесконечные, как ночное небо, точки его зрачков.

Может, это меня он, а не Йонас загипнотизировал? Как иначе объяснить, что я рядом с ним превращаюсь в какое-то бесхребетное существо? Идея показалась внезапно здравой, и я мысленно отвесила себе парочку сочных оплеух, но в себя мне помогло прийти не это, а слова Элара.

— Так идём в библиотеку или хочешь пообедать? Тут хорошо кормят. Или отдохнуть? Спальни здесь тоже отличные.

Ох, Божечки мои! Только не в спальни! Я же там совсем совесть и страх со стыдом потеряю!

Я, по-моему, даже задымилась от смущения, будто сковородка с подгоревшими овощами. Не знаю, как только силы в себе нашла, чтобы пролепетать:

— Я не голодна, а библиотека — это отличная идея.

И добавила после секундного замешательства:

— Только я по вашему читать, наверное, не умею.

— С чего бы? — Элар взял меня за руку и повёл по коридору, уверенно открыл одну из дверей, и я зажмурилась от яркого солнечного света. — Говоришь на нашем языке ты просто замечательно, уже даже акцента почти не слышно. А это значит, что адаптация проходит успешно. Бояться нечего.

А вот это новость! Я-то была уверена, что на своём собственном языке говорю, совершенно забыв, если говорить словами классика, «что совы вовсе не то, чем кажутся».

(Прим. автора: Если кто-то вдруг не считает Девида Линча и Марка Фроста классиками, пусть первым бросит в меня камень)

— И что же это за язык? — фыркнула, надо верить, довольно скептически. Ибо уж кто-кто, а человек, закончивший иняз с отличием, уж как-то да сообразит, на каком языке разговаривает и сколько этих языков вообще знает…

Весьма некстати вспомнились «Особенности национальной охоты» и Михалыч с Кузмичом, которые на пьяную варежку так по-заморски шпрехали, что любо-дорого. И настроение и без того не самое доброе, совсем скатилось в какую-то унылую дыру.

Тем временем глаза привыкли к свету, и я смогла осмотреться. Из коридора мы вышли в крытый стеклянным куполом холл, который больше походил на внутренний дворик, ибо тут на ряду со стойкой администратора (классической, как в любом мало-мальски приличном отеле) и креслами для посетителей, был пруд с крапами и сонно журчащим фонтаном и с десяток оливковых деревьев, высаженных затейливым садовником прямо в покрытый цветной мозаикой пол.

— Атлантийский, конечно, — ответил на мой вопрос Элар и махнул рукой девушке-администратору, когда та поднялась нам навстречу (Девушка, кстати, была отчаянно похожа на Венеру Милосскую. Ну прямо одно лицо! Причёска, огромный нос, маленькие губы, мужской подбородок, бледная, почти белая кожа — ну, короче, почти всё как в Лувре! Только у копии, в отличие от оригинала, обе руки были на месте, а грудь стыдливо спряталась под белоснежной столой*) — Ничего не нужно. Мы пока только в библиотеку… Впрочем, разбавленного вина и фруктов нам вели туда прислать… А ты думала, мы тут на каком языке разговариваем?

Последний вопрос он задал уже мне, и я переведя на него взгляд, ответила:

— Ну уж точно не на том, который лингвист Марк Окранд для мультфильма придумал! У нас принято считать, что атлантийский язык, как и сама Атлантида — это миф, выдумка. Понимаешь?

— Ну, если тебе так проще адаптироваться, — посмеиваясь, согласился Элар, — то пусть будет миф. Мне не жалко.

Щедрый какой!

И вот бы мне улыбнуться в ответ на его откровенное заигрывание, но я вместо этого насупилась и разозлилась сама на себя.

Да что происходит со мной такое? Может быть, у меня аллергия на новый мир? Какая-нибудь дивная и исключительно редкая, при которой мозг погибает смертью храбрых в неравной борьбе с либидо…

— Но ты, Вель… — Ох! Он снова сделал это! Снова назвал меня этим странно возбуждающим именем. Окей, либидо! 2:0 в твою пользу. — … всё-таки такая выдумщица!

Обняв за талию, Элар вывел меня в коридор, толкнув одну из многочисленных дверей, расположенных по периметру так сильно понравившегося мне дворика с фонтаном.

Я оглянулась напоследок, чтобы хоть взглядом проститься с девушкой-администратором и внезапно задумалась, что же представляет из себя на самом деле дюк. Тот самый, который титул и должность. Чем занимается мужчина, в которого я внезапно взяла и влюбилась с первого взгляда, если работница больничного отеля (Я ведь правильно поняла истинное предназначение этого здания?) вытянулась в струну, провожая нас тревожным взглядом и при этом, кажется, не дыша.

— Можешь говорить и думать что хочешь, щедрый парень. — Я всё-таки сумела вспомнить о том, что у меня есть мозги и высшее гуманитарное образование, и заговорила пусть и не самым спокойным голосом, но зато с нужным количеством здорового цинизма и скепсиса. — Но наша планета действительно шар, а атлантийский язык придумал один лингвист для мультипликационного фильма. Мы на него всей группой в кинотеатр ходили. И никакая классификация не сможет убедить меня в обратном… Кстати о классификации. Дюк — это…

Но задать вопрос о том, кем мой куратор является на самом деле мне не позволили, перебив самым коварным образом:

— Мы, кажется, договаривались, что ты станешь называть меня по имени? Разве нет? — И тут же добавил, хмыкнув:

— Пришли.

И я, если честно, не поняла, избегает он таким образом разговора, догадавшись, о чём я хотела спросить, или просто случайно совпало.

А вот библиотека в отличие от дворика с фонтаном меня не впечатлила: и получше видала!

Начать с того, что это была обычная комната. Просторная, не спорю, но явно не дотягивающая до гордого звания хранилища книг, хоть их тут и было немало, потому что все стены были заставлены стеллажами, а свет сюда проникал через стеклянный потолок.

— Устраивайся пока. — Элар кивнул в центр помещения и отвернулся к полкам, а я застыла с открытым ртом. Засмотревшись на потолок и стеллажи, кое-кто только сейчас заметил, что в этой, с позволения сказать, библиотеке, не было ни письменных столов, оснащённых настольными лампами, ни удобных стульев, ни неудобных стульев, о которые я за время своего студенчества не одну пару колготок порвала, зато стояли две низкие деревянные кровати, чем-то напоминавшие шезлонг (не ожидавший такой подставы мозг даже подкинул мне правильное слово — лектус*), а между ними, этими лектусами, скромно обозначал своё присутствие то ли столик с плетёной столешницей, то ли низенький табурет.

Божечки мои! Я же просила, без спальней и постелей! У меня и без того рядом с этим мужиком шарики за ролики заходят, одно и спасает — по возможности, держать расстояние.

И как прикажете мне делать это лёжа? Да даже если сидя — ложиться же меня никто не заставляет! — формула с тремя величинами в лице меня, Элара и кровати ни к какому положительному результату привести не может.

Но, к счастью, куратор не успел заметить моих тревожных метаний, он возле одного из стеллажей возился, пока я страдала над античной мебелью, мучительно представляя… Нет, мучительно стараясь не представлять всё то, что на этой мебели со мною могли сделать. Во всех смущающих подробностях, между прочим. Я и не знала, что обладаю настолько богатой фантазией. Да если бы моей фантазии кто-нибудь додумался платить зарплату, мы бы с Бро давным-давно из нашей развалюшки переехали в новенькую квартирку в каком-нибудь Малиновом бору или как там нынче принято модные микрорайоны называть?

Вздохнув, я аккуратно присела на самый краешек лежака, прилежно сложив руки на коленках, и только сейчас сообразила, что, когда Брошке стало плохо, вылетела из дому, в чём была. А была я в видавших виды велосипедках, в пушистых тапках с оленьей мордой, купленных во Flying Tiger в Литве и в поседевшей от старости майке onesize, которую я таскала по дому ещё со времён выпускных школьных экзаменов.

Интересно, я выгляжу настолько ужасно, как мне представляется, или ещё хуже? И радоваться ли мне тому, что в этой странной библиотеке нет зеркала?

Пользуясь тем, что Элар всё ещё не нашёл нужную книжку, я стащила с волос лохматую резиночку и попыталась собрать всю эту мечту парикмахера в какой-нибудь мало-мальски приемлемый хвост, что было достаточно сложно без расчёски и воды.

Природа наделила меня волосами красивого каштанового цвета, на самом деле красивого, никакой ложной скромности. Вот только в комплекте с поразительным цветом (который в зависимости от освещения и поры года менялся от насыщено рыжего до почти чёрного) шла непокорная, как нрав дикого буйвола, структура и внушительное количество. Косы у меня были густые — на трёх модниц бы хватило, а природная завивка со спины делала меня похожей на одну из представительниц темнокожего населения нашей планеты.

«Якобы круглой планеты», — ехидно напомнило подсознание, и я исподтишка глянула на Элара. Не хватало, чтобы мужчина заметил мои манипуляции с внешностью. Ещё подумает, что я для него прихорашиваюсь.

И хотя именно для него я и прихорашивалась, всё равно обрадовалась, обнаружив, что куратор не смотрит на меня с насмешкой, а изучает корешки книг. И я решила, что не прочь заняться тем же. Вскочила с шезлонга (ЛЕКТУСА!) и, подойдя к ближайшему стеллажу взяла первый попавшийся том — хотелось поскорее убедиться, что нет никакого местного атлантийского языка, что Элар всё придумал, преследуя какие-то свои тайные цели, но уже первая страница заставила меня признать собственную неправоту.

Тут на Кузмича с Михалычем не спишешь. Тут самая натуральная амнезия. Да-да, именно она, ибо я не знала, как иначе обозвать явление, когда ты знаешь что-то, а откуда ты это знаешь — не имеешь ни малейшего понятия. В инязе нас чему только не учили! Помимо профильных языков, латынь, греческий, старославянский, Ольга Кривошей даже египетские иероглифы учила, факультативно, а вот я отказалась. И от египетских, и от японских. А всё потому, что руки у меня не из того места, из которого надо, растут, а из прямо противоположного, я и алфавитом-то так пишу, что непосвящённый человек меня сразу в медицинском образовании подозревать начинает. Страшно подумать, что случится, если я начну вместо букв малевать символы, чёрточки и кружочки…

— О! Смотрю, с письменностью у тебя всё отлично, — раздался над моим плечом голос Элара, и я от удивления едва не выронила книгу. — Как я и говорил.

Я мрачно посмотрела на него, раздумывая, как бы поязвительнее ответить и заодно перестать таять от этих невозможных ямочек на щеках. Уверена, мужчина прекрасно знает, как они действуют на слабый пол, и использует их вместо секретного оружия. Очень действенного, если судить по мне. Ибо раньше меня так от мужиков не вело…

— Кстати, ты эту книжку выбрала с какими-то далеко идущими целями или просто самообразовываешься?

Опустив глаза к открытой странице, я медленно (иероглифы хоть и казались знакомыми, но всё равно воспринимались словно чужой язык) прочитала, зачем-то вслух:

— «В любви есть восемь искусств — объятия, поцелуи, царапанье, укусы, способы возлежания, звуки, подражание мужчине и соитие в рот». Ох…

Захлопнула фолиант и глянула на обложку. Ватсьяяна Малланага «Камасутра». Хорошо хоть на картинках не открыла.

— Хочешь сказать, что этот автор принадлежит вашему миру? — прокашлявшись и старательно пряча от Элара смущённый взгляд, спросила я.

— Так он тебе знаком? — Даже глухой услышал бы в мужском голосе удивление и неприкрытый интерес. Я вздохнула и без охоты призналась:

— Так или иначе о нём слышал любой образованный житель нашего якобы круглого мира. Но ты не ответил на мой вопрос. Хочешь сказать, что он тоже из ваших?

— Нет. — Я поставила книгу на полку и нашла в себе силы заглянуть Элару в глаза. Невозможно насмешливые. — Но мы любим и ценим красивые вещи. Физическая любовь между мужчиной и женщиной — это красиво. Книга о чувственной сфере и любовном соединении — восхитительна. Конечно же, мы не отказали себе в удовольствии и перевели её на свой язык. Разве это плохо?

— Я этого не говорила, — ответила я, недоумевая, почему, почему из всех возможных книжек я именно эту в руки взяла. — Так ты нашёл то, что искал?

— Ты про классификацию миров? — Элар вальяжно обнял меня за талию и ткнулся носом в мой висок, шумно вздохнув при этом. — Да ну её. Давай лучше о «Камасутре» поговорим. Этот философский трактат, на мой взгляд, гораздо интереснее.

Снова ох.

Одни испытания сегодня на долю моего духа и силы воли. Ситуация хуже некуда! Бро в больнице, я понятия не имею, как там она и малыши, но при этом не о ней переживаю, а о том, что на мне майка старая и трусы с лифчиком от разных комплектов!

Увернувшись от крепких рук, я выхватила из загребущих лап куратора книжку и с решительным видом устроилась на лектусе. А этот мерзавец, вместо того, чтобы воспользоваться вторым, опустился рядом со мной — непозволительно, головокружительно близко — и, тихонько посмеиваясь, произнёс:

— Значит, в другой раз.

Вполне допускаю такое развитие событий. После того, как Бро поправится, и нам популярно объяснят, что тут происходит, как мы здесь очутились, ну и, по меткому выражению Бро, какого хрена.

Какого хрена я не расспросила о том, что представляет из себя должность (или всё-таки титул?) дюк, и что, собственно, курирует этот куратор? Он, если мне не изменяет память, что-то о каком-то Камне вещал.

До того, как Бро стало плохо.

Игнорируя тепло, исходящее от мужского тела — от непозволительно близкого мужского тела! — я какое-то время пыталась вчитаться в предисловие, в котором автор занудно вещал о бесконечности каждого из существующих миров и об ошибочных попытках философов и исследователей заключить его в рамки, ограниченные как формой, так и содержанием. По мнению учёного, раз и первое, и второе находится в постоянном движении, думать о таких вещах совершенно бессмысленно.

А потом поняла, что всё это бессмысленно, что не могу я читать эту книжку, какой бы полезной она ни была, когда в голове сумбур, а все мысли совершенно о другом.

— Элар?

— Да, Вель? — Он наклонился вперёд, обдавая тёплым дыханием волоски на моём затылке. — Возникли вопросы?

— Один, — прокашлявшись и поворачиваясь лицом к мужчине, призналась я. — А вы мобильную связь, совершенно случайно, не считаете тоже чем-то невозможно прекрасным?

— Что? — Элар посмотрел на меня с таким выражением лица, словно я предложила ему совершить что-то из ряда вон выходящее. Отобрать конфетку у младенца, убить котёнка, съесть на обед печень Венеры Милосской, которая осталась за стойкой администрации.

— Понимаешь, вот это всё, конечно, очень интересно. — Я потрясла совершенно неуместной сейчас «Классификацией». — И я обязательно прочту обо всём. Когда-нибудь потом. Но прямо сейчас я только о сестре могу думать. О том, как мы попали сюда и почему — тоже, но о Брошке всё-таки больше. И вот мне представилось, если этот… Йонас… — Я слегка запнулась, впервые произнося имя темнокожего лекаря. — Если он захочет с нами срочно связаться, то…

— Переживаешь, значит. — Элар перебил, подводя итог моей короткой речи и странно хмурясь при этом, словно пытался принять какое-то не очень приятное решение. Отобрать конфетку у младенца, убить котёнка, съесть печень Венеры Милосской.

Я виновато улыбнулась, злясь из-за того, что веду себя, как школьница, ей-Богу! Заискиваю перед понравившимся мне мужиком. Хорошо хоть не извиняюсь за то, что волнуюсь из-за сестры!

— Конечно. А как иначе?

— Иначе? — он поджал нижнюю губу, а потом тряхнул волосами, принимая решения. — Можно и иначе, раз по пути наименьшего сопротивления ты отказываешься идти.

И я не то что спросить, о чём он говорит, я даже до конца оформить эту мысль не успела, потому что в следующий момент Элар качнулся ближе, окончательно уничтожая то небольшое расстояние, что ещё было между нами, одной рукой прижал меня к лежаку, чтобы мне в голову не взбрело удрать, а пальцами второй обхватил мой подбородок, поднимая и слегка поворачивая мою голову. Я моргнула и, как сомнамбула уставилась ему в глаза.

В них светились и пульсировали звёзды, манили своей загадочностью, обещали сказку и всё-всё-всё. Они завораживали и нервировали одновременно, заставляя меня дрожать, кажется, от нетерпения. От затянувшегося ожидания и совсем чуть-чуть от первобытного страха, желанного, потаённого, который сидит глубоко-глубоко в каждой из нас. Страха перед сильным зверем, который видит тебя насквозь, предугадывая каждое твоё движение. И не скрыться от него, не убежать, потому что бежать на самом деле никуда-то и не хочется.

Ладонь Элара скользнула на мой затылок, пальцы обхватили собранные в хвост волосы. И захочешь — не вырвешься. Впрочем, я и не хотела. Я словно в другую Вселенную провалилась, где нет никого, только я и он.

Не разрывая зрительного контакта, Элар сблизил наши лица. Я почувствовала тепло чужого дыхания на своих губах и это было так чересчур, так слишком, что, не выдержав, я опустила веки.

Никогда и близко ничего подобного я не испытывала, даже тогда, когда мой бывший впервые меня поцеловал.

— Вель…

Это было помешательством каким-то. Колдовством, которое перебросило меня из одного мира в другой и в которое я пока так и не сумела поверить. Сном, волнительным, пугающим и будоражащим. Когда и страшно, и сладко, так сладко, что просыпаться совсем-совсем не хочется…

Запах этого пугающе притягательного мужчины окутал меня незаметно, просочился сквозь поры моей кожи и ударил по мозгу волной дикого возбуждения.

Дичайшего.

Разве так бывает? Чтобы лишь от того, как мужчина произносит твоё имя, у тебя волоски на руках становились дыбом, чтобы мороз по коже, всё сжималось внутри и начинало мелко-мелко дрожать. Я раньше думала, что о таком только в женских романах пишут.

Впрочем, чему удивляться? Откуда мне было знать правду? Мой бывший девственности меня, конечно, лишил, но фактически я ею оставалась до сих пор, ибо он забыл рассказать, в чём же заключается вся прелесть физической любви.

С Эларом всё было иначе. Он меня пока даже не поцеловал, просто смотрел тяжело, пригвоздив к месту своим невероятным «звёздным» взглядом, да царапнул слух вот этим вот Вель…

— Вель, — повторил мужчина, и я почувствовала прикосновение к своей нижней губе. Он провёл по ней пальцем, осторожно стирая лишь ему видимый след. — Скажи, ты тоже чувствуешь это?

Чувствую? Божечки, ЭТО бурлит во мне, как лава в жерле вулкана. Одно неловкое движение — и извержение неизбежно.

— Я не знаю, — солгала я, боясь сказать правду. Уж больно неприлично она бы прозвучала.

— Знаешь, — заявил он, а потом медленно провёл языком по моим губам. — Знаешь.

Я распахнула глаза и, столкнувшись с его диким взглядом, попыталась вздохнуть, но не успела, потому что Элар накрыл мой рот своим и застонал глухо, когда я беспрекословно впустила внутрь его язык.

Если у пламени есть вкус, то это вкус Элара. Жадного и жаркого, беспощадного, решительного. Бороться с ним нет никакого смысла, да я и не собиралась.

И нет. Я не позабыла обо всём на свете. Там, на краю тонущего в желании сознания бился истеричной мыслью страх, звенела тонким колокольчиком тревога, пытаясь напомнить мне, что вот всему этому сейчас не место и не время. Мало того, что я оказалась в другом мире, так вообще не знаю целующего меня мужчину…

Но я отказывалась прислушиваться к гласу разума, потому что внутри меня бурлила и дрожала лава, и только Элар знал, что нужно сделать, чтобы она не успокоилась — ни в коем случае! — чтобы наоборот сожгла дотла нас обоих.

С каким-то первобытным рычанием он содрал с меня майку и застыл, жадно глядя на мою грудь, прикрытую простеньким хлопковым лифчиком. Потрогал пальцем ставший каменным от возбуждения сосок и зашипел, когда я в ответ слегка царапнула его шею.

— Вель… — будто магическое заклинание повторил он и склонил голову.

Лизнул кожу над тканью, провёл языком по плотному материалу, а потом опрокинул меня на лежак, и в мгновение ока — я и пикнуть не успела! — стянул с меня велосипедки вместе с бельём, развёл в стороны мои колени и застыл, бесстыдно и жадно впитывая тёмным взглядом открывшееся ему зрелище.

— Красивая, — поведал осипшим голосом и, прокашлявшись, добавил:

— Ро-озовая. Выглядишь очень аппетитно.

Я вспыхнула от смущения, лицо загорелось так, словно я склонилась к открытой печке, до звона в ушах и стыдных слёз. Дёрнулась, пытаясь то ли сбежать, то ли прикрыться, но Элар протестующе, как пёс, у которого пытаются отобрать сладкую косточку, заворчал и, глянув на меня из-под потяжелевших век, наклонился.

Крылья его носа дрожали, когда он с жадностью наркомана глотал мой запах. Я ещё успела подумать, что такой вот, сейчас, когда обнажённая, яростная жажда заострила черты его лица, он невероятно красивый. А потом Элар, всё ещё удерживая мой взгляд своим, осторожно провёл языком, будто снимая пробу, и я зажмурилась крепко-крепко, до серебристых точек перед глазами, и закусила губу, чтобы не закричать. И не услышала — скорее, почувствовала смешок.

А затем снова язык. И губы. И пальцы. И рычащий, сводящий с ума шёпот, ласкающий хрипотцой, проклинающий, умоляющий — безумный и дикий. Как дикая страсть, с которой мужчина укрощал бушующую внутри меня лаву.

Я не знаю, сколько это продолжалось, минуты или часы — может быть вечность. Элар умело доводил меня до точки, где, казалось бы уже невозможно остановиться, но снова и снова останавливался. И всё говорил, говорил что-то проникновенным голосом, уговаривая меня, умоляя…

— Что? Что? — хныкала я, хватаясь за покрытые белоснежной рубашкой плечи.

— Пожалуйста, — умоляла, бесстыдно вдавливая руками его голову себе между ног. — Пожалуйста!

Я и сама толком не знала, о чём прошу. Откуда мне было? Но лава сжигала меня изнутри, бурлила, требуя выхода, а сама я с нею не справлялась — не умела. Элар же умел, я видела, но отчего-то отказывал мне в этой малости, будто наказывал за что-то.

— Вель…

— Да! Да! Да! — в отчаянии я почти рыдала, непрестанно облизывая искусанные губы. — Прошу!

— Сейчас, сейчас, сладкая. Открой глазки, посмотри не меня. Видишь?

Я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд.

Какой же он красивый, мой Элар! Влажные волосы прилипли ко лбу, а в потемневшем от возбуждения взгляде пьяно бьётся чёрное безумие.

— Вот тут вот подпиши, моя девочка, и мы полетаем. Мы с тобой так полетаем, как никогда. Я обещаю.

— Да… — улыбнулась я прозвучавшему в мужском голосе жаркому обещанию и безмолвно обхватила пальцами протянутую мне перьевую ручку.

— Вот здесь… — Элар прижал кончик пера к бумаге и нежно прикусил кожу над моей ключицей. — Давай же, малышка. Давай. Хочу тебя, хоть умри. Ну?

И тут внезапно из комы вышел мой мозг и заголосил, словно сошедшая с ума автомобильная сигнализация, усмиряя лаву и прогоняя без сожаления и без жалости, и страсть, и желание, и похоть.

А ещё миг спустя, когда до меня всё-таки дошло, что здесь и сейчас случилось, закричала и я. Громко. Срывая и без того охрипшее от моей несдержанности горло. Отталкивая Элара, царапаясь, вырываясь, ужом выкручиваясь из его стальных объятий, которые внезапно из желанных стали самыми ненавистными в мире.

Лектус — разновидность античной мебели, ложе, на котором возлежали древние греки и римляне во время пиршеств (симпосиев и конвивиумов), трапез и бесед.

Стола — у древних римлян одежда замужней женщины: туника, которая надевалась поверх исподней одежды (tunica interior) и доходила до лодыжек. Снизу к столе пришивалась оборка, называвшаяся instita; шейное отверстие обшивалось пурпуровой каймой. Рукава столы достигали локтей и не были сшиты, а закреплялись рядом застёжек. Если внутренняя туника имела рукава, то у столы их не было. Стола обхватывалась поясом значительно выше талии, при этом образовывался ряд складок.