Глава 11

Все взгляды устремились к группе старейшин в центре. Архивариус Мелвин, исполнявший роль глашатая, сделал шаг вперед. Его лицо было торжественным и спокойным.

Он развернул пергамент с огромной печатью Совета.

— После долгих совещаний, взвешивания заслуг и потребностей королевства в сей трудный час, — начал он, и голос его звенел уверенностью, — Совет Старейшин единодушно признал наивысшую мудрость, непоколебимую честность и глубокое понимание нужд Ассурии и ее соседей… — он сделал паузу, и в зале замерло дыхание.

Я впилась ногтями в ладонь отца.

— … в Его Светлости герцоге Этьене де Верне!

Взрыв! Не аплодисментов, а мощного, всеобщего вздоха облегчения и одобрения. Ропот радости пронесся по залу.

Многие лица просияли. Граф де Вольф, стоявший недалеко от группы военных, сжал губы, но кивнул — даже он, казалось, принял неизбежное.

Я почувствовала, как по щекам катятся слезы радости. Сжала руку отца — он ответил мне крепким, дрожащим пожатием. Свершилось! Мир, знания, спасение от восточной угрозы… Все было возможно!

Когда его имя прозвучало, герцог не изменился в лице, лишь слегка склонил голову в знак признательности. Казалось, он готов сделать шаг вперед, к трону, чтобы принять бразды правления, как того ожидали все.

Архивариус Мелвин улыбнулся Этьену и жестом пригласил его подняться на возвышение. Зал затих вновь, ожидая первой речи нового короля.

Этьен медленно поднялся на ступеньку. Он окинул взглядом зал — взглядом спокойным, глубоким, полным той самой мудрости, за которую его избрали. Он открыл рот, чтобы говорить…

И тут случилось невообразимое.

Вместо слов благодарности или клятвы верности королевству, Его Светлость герцог Этьен де Верн склонился в глубоком, почтительном поклоне… не перед троном, а перед Советом и собравшейся знатью.

— Высокочтимые Старейшины, Верховный Пастырь и Первый Хранитель, достопочтенные мистры и мистрис, — его голос, обычно такой уверенный, звучал чуть приглушенно, но отчетливо слышно в гробовой тишине, — Я бесконечно тронут оказанным мне высоким доверием. Признание моих скромных заслуг перед королевством глубоко меня трогает. Однако…

Он выпрямился. В его глазах, обращенных не к трону, а куда-то вдаль, за стены зала, читалась нечеловеческая печаль и непоколебимая решимость.

— … однако я вынужден… отказаться. От столь высокой чести и тяжкого бремени короны Ассурии.

Тишина. Абсолютная, оглушающая.

Казалось, даже факелы перестали потрескивать.

Сотни лиц замерли в немом вопросе, в шоке, в непонимании.

Кто-то ахнул. Кто-то выронил веер. Граф де Вольф резко поднял голову, его глаза сузились.

Я же почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Я не могла поверить ушам. Может, мне послышалось? От волнения.

Ведь не мог же Этьен… тот Этьен, которого я «знаю», отказаться? От короны? От спасения Ассурии? От всего, о чем мы мечтали?

Я впилась взглядом в Этьена, ища хоть намека на шутку, на ошибку. Но его лицо было каменным от печальной решимости.

— В этот критический для королевства час, — продолжал Этьен, его голос набрал силу, но в нем не было ни капли сомнения, — когда необходимы решительность, энергия и несгибаемая воля к действию, я вижу лишь одного человека, чьи качества отвечают этому вызову. Человека, полного сил, пользующегося доверием воинства, готового вести Ассурию вперед смело и без колебаний.

Он повернулся и поднял руку, указывая в сторону группы, где стоял Карл де Монфор.

— Я поддерживаю кандидатуру и призываю Совет и всех верных сынов Ассурии отдать свои голоса Его Светлости герцогу Карлу де Монфору! Я уверен, именно он — солнце будущего, в лучах которого наше королевство обретет новую силу и славу!

Гул. Сначала робкий, недоуменный, потом нарастающий, как грохот обвала. Шок сменился возмущением, криками, вопросами.

Люди переглядывались, не веря своим ушам.

Этьен де Верн… отказался? И поддержал… Карла де Монфора?

Это безумие! Предательство собственных идеалов!

Я стояла, окаменев. Мир вокруг потерял краски и звуки. Я видела только Этьена, спускающегося со ступени, его спину, прямую и непоколебимую, и… Карла. Карла де Монфора, который вышел вперед.

На его лице не было удивления. Была торжествующая, хищная усмешка, едва сдерживаемая, и в его красно-карих глазах, мельком скользнувших по толпе, читалось глубокое, ледяное презрение.

Презрение к этим «старикам», к их мудрости, к их шоку. Презрение к самому Этьену за его «слабость». Он принял «поддержку» как должное, как неизбежную капитуляцию.

— Почему? — прошептали мои губы, но звука не вышло.

Это был немой крик души, разбивающейся о камень непостижимого предательства.

Почему? Почему он отказался? Почему отдал власть этому… этому разрушителю?

Почему предал их всех? Предал мою веру, мои мечты об Академии. Общую надежду на мир с востоком?

Горечь, острая и жгучая, как яд, подступила к горлу. Мир, только что сиявший надеждой, рухнул в одночасье, погребя под обломками все светлое.

Я смотрела в спину Этьена, уходящего в толпу, и видела торжествующую улыбку Карла, поднимающегося к пустующему трону.

— Почему⁈ — эхом отозвалось в онемевшем сознании, не находя ответа.

Только ледяная пустота и щемящее чувство непоправимой потери.