Глава 13

Смерть пришла стремительно и безжалостно, как удар кинжала в спину.

Папа не проснулся однажды утром. Врач, вызванный перепуганной Мартой, лишь развел руками: сердце. Слишком много тревог, слишком много безысходности, слишком тяжела оказалась «Зима Карла» для его старого, измученного сердца.

Дом погрузился в глухую, давящую тишину, нарушаемую лишь тиканьем часов да сдавленными всхлипываниями слуг.

Я сидела на краю кровати отца, на которой уже не было его тепла.

Слез не было. Было онемение.

Мир потерял цвет, звук, смысл. Руки лежали на коленях, бессильные и холодные. Глаза смотрели в пустоту, не видя знакомых стен комнаты. Ощущение нереальности было таким сильным, что казалось — вот-вот откроется дверь, и войдет отец, устало улыбнувшись, спросит о моих делах…

Но дверь оставалась закрытой.

Пустота была единственной реальностью.

Я потеряла все: самого близкого человека, единственную опору, защиту, друга. И эта потеря была физической болью в груди, холодным камнем на месте сердца.

Похороны прошли в атмосфере всеобщей нервозности и фальшивой торопливости. Немногие пришедшие — соседи, коллеги по канцелярии — были сдержанны, их соболезнования звучали глухо, глаза бегали.

Новый король, Карл, требовал бодрости и действия; траур по мелкому чиновнику казался неуместным в его «новой, сильной Ассурии». Гроб опустили в промерзлую землю под скупой снежок.

Я стояла у края могилы, закутанная в черное, неподвижная, и не чувствовала холода. Чувствовала только зияющую бездну внутри себя и вокруг.

Именно здесь, у могилы, ко мне подошел он. Человек плотного телосложения, с лицом, на котором вечная недовольная гримаса боролась с попыткой изобразить приличествующую моменту скорбь.

Годфруа. Кузен моей покойной матери, которого я видела от силы дважды в жизни на больших семейных сборищах. Он был мелким судейским чиновником, известным скорее своей алчностью и умением извлекать выгоду, чем родственными чувствами.

— Племянница, — его голос был громковат для кладбищенской тишины. Он схватил меня за локоть, заставив вздрогнуть от неожиданного прикосновения. — Тяжелая утрата, тяжелая. Арман был… был хорошим человеком.

Слова звучали фальшиво. Как и все в нем.

— Но жизнь продолжается. Теперь ты осталась одна, сирота. Я, как твой ближайший родственник по материнской линии, беру тебя под свою опеку. Завтра приду обсудить дела. Надо будет имущество описать, долги посмотреть… — он бросил быстрый, оценивающий меня взгляд. — Не беспокойся, я все устрою. Как положено.

Я едва его слышала. Слова «опека», «имущество», «долги» отскакивали от онемевшего сознания, как горох от стены. Рефлекторно кивнула, выдернула руку из его цепкой хватки и снова уставилась в темную яму могилы.

Мне было не до него. И не до будущего. Ни до чего. Я была пустой скорлупой, брошенной в бушующее море.

Годфруа, фыркнув от моего молчания, отошел, уже о чем-то оживленно шепчась с храмовником, получавшим плату за отпевание.

Дни после смерти отца текли, как густая, серая смола. Горе обволакивало плотным коконом, заглушая внешний мир.

Приглашение на королевскую свадьбу, пришедшее на мое имя в тяжелом конверте с королевской печатью, я отложила не глядя. У меня траур. Мне было все равно.

Слова «король Карл», «свадьба», «принцесса Греннивера» мелькали в разговорах встревоженной Марты или в заголовках газет, которые приносил Годфруа (и тут же начинал подсчитывать, сколько могло стоить приглашение на такое событие), но не долетали до онемевшего сознания. Мой мир был размером с гроб отца и пустотой дома.

Карл все еще присылал подарки, какие-то дорогие вещи, но я их даже не открывала. Велела складывать в пустой комнате.

Он также иногда присылал мне короткие записки. В том числе и соболезнования по случаю смерти отца. Уведомил, что расходы похорон взял на себя. И опять обещал, что скоро заберет меня во дворец.

Второй раз за всё время я написала ему обратное письмо, с просьбой оставить меня в покое из уважения к моему горю. На что получила ответ в его духе: «Хорошо, но ненадолго. Пока я сам не решу кое-какие дела. Я не дам вам похоронить себя в своем горе. Жизнь продолжается, мой дружочек, и скоро мы познаем счастье. Ваш друг Карл».

Именно Годфруа, с его неистребимой жаждой приобщиться к «важным событиям» (и, возможно, урвать крохи с королевского стола), уговорил — скорее, приказал Марте:

— Выведи мистрис. Пусть воздухом подышит. А то совсем зачахнет в четырех стенах.

Марта, сердобольная и напуганная родственником, почти силой вывела меня из дома в погожий, но все еще холодный полдень.

Попытка пройтись по тихим улицам провалилась. Город бушевал.

Флаги, гирлянды, пьяные крики, музыка, доносящаяся отовсюду. Толпы народа в лучших одеждах заполонили улицы, ведущие к Королевской площади и собору.

Воздух был пропитан запахом жареного мяса, дешевого вина и всеобщей, истерической радостью.

— Что… что происходит? — глухо спросила я, впервые за дни по-настоящему очнувшись от ступора.

Гул толпы бил по ушам, яркие краски резали глаза, привыкшие к траурному черному и серым стенам дома.

Марта схватила меня за руку, пытаясь удержать от толчков.

— Да как же, мистрис Корделия! Свадьба! Королевская свадьба! Сегодня же венчание и пир! — она смотрела на меня с изумлением. — Вы же приглашение получали! Хоть и в трауре… но весь город гуляет!

Я медленно кивнула, в памяти всплыл тяжелый конверт.

— Да… что-то… — я попыталась собрать мысли. — Он же… Король Карл… он действительно развелся с женой Аннабель?

Вспомнила я разговор с Одри еще задолго до коронования.

— Ах, мистрис Корделия! — Марта аж привстала на цыпочки, ее глаза загорелись сплетничающим огоньком. — Той-то он дал отставку! В самый монастырь Святой Клары упек, бедняжку! Месяц назад!

Марта понизила голос, озираясь, но в общем гуле ее и так едва было слышно.

— Да еще и не одну! Вместе с вдовствующей королевой Глорией! Та якобы вызвалась сопровождать Аннабель де Монфор в монастырь. Да только говорят, пришла стража ночью, дала час на сборы — и все! Ни слова лишнего! А причина-то развода — «бездетность и государственная необходимость»!

Марта негодующе фыркнула.

— Необходимость! Принцессу Юлиану из Греннивера заполучить — вот необходимость! Говорят, отец ее — кровожадный старик, армия у него — что туча саранчи, а золота — куры не клюют. Вот Карл и сменил жену, как перчатку! Цинично? Еще как! Но кто ему слово поперек скажет? Не ставшая королевой Аннабель — в слезах да в келье, а новая — сегодня под венец! И весь город радуется, вино королевское хлещет! — Марта махнула рукой на ликующую, пьяную толпу.

Я слушала, и ледяная волна прокатилась по спине. Сейчас у меня не было жалости ни к Аннабель, ни к Глории. Они внесли свой вклад в то, чтобы это чудовище заняло трон. И поплатились.

Я чувствовала лишь омерзение. Люди — пешки. Даже королевы. Женщины — разменная монета. Выбрасываются без колебаний, если нашлась более ценная.

Беспринципность, облеченная в форму «государственной необходимости». Этот поступок был кристально чистым проявлением сути Карла: жестокой, расчетливой, абсолютно лишенной сантиментов.

Если он так поступил с королевой… Страх, дремавший под покровом горя, вспыхнул ослепительно и жутко. Разве есть у меня спасение перед ним?

В этот момент гул толпы перерос в оглушительный рев. Со стороны собора, под звон колоколов и фанфары, показался свадебный кортеж.

Золоченые кареты, конные гвардейцы в парадных мундирах, пажи, осыпающие путь лепестками роз (где их взяли столько зимой?) — все сияло и сверкало в редком зимнем солнце. В первой, самой роскошной карете с открытым верхом…

Я замерла, вцепившись в руку Марты. В карете сидели они.

Карл, в мундире, усыпанном орденами, но без традиционного свадебного наряда — он выглядел скорее как полководец, принимающий парад, чем жених.

Его лицо было обращено к толпе, он слегка улыбался — холодной, довольной улыбкой хозяина, наблюдающего за ликованием своих рабов.

Рядом с ним, вся в белом и серебре, сидела принцесса (или уже королева?) Юлиана. Высокая, статная, с идеальными, как у древней статуи, чертами лица. Но поражала не красота. Поражал взгляд. Холодный, ясный, оценивающий.

Она не улыбалась толпе, она изучала ее, как генерал изучает карту перед битвой. Ее рука лежала на руке Карла с демонстративным владением. Это была не невеста. Это был политический трофей, осознающий свою ценность и свою новую власть. Будущая королева.

Карета двигалась медленно. Карл махал рукой, его взгляд скользил по лицам в толпе, отмечая, классифицируя, владея. И вдруг… его глаза остановились. Не на ком-то из ликующих аристократов у барьеров. На мне. Стоящей в глубине толпы, в траурном черном, как мрачное пятно на ярком праздничном полотне.

В его глазах мелькнуло мгновенное узнавание, а затем — искра ледяного, хищного интереса. Он не отвел взгляда. Он зацепился за меня этим взглядом, прожигающим сквозь расстояние и шум толпы.

Улыбка не слетела с его губ, но в лице появилось что-то новое, опасное. Взгляд говорил яснее слов: «А, вот ты где. В черном? Как мило. Но траур кончится. И мы с тобой еще поиграем». Он сознательно удерживал меня в поле зрения несколько долгих секунд.

Юлиана заметила это. Ее ледяные глаза, до этого скользившие по толпе, переместились на меня. В них не было ревности. Был холодный интерес. Как к неожиданному, но потенциально важному объекту.

Она слегка наклонила голову, словно запоминая черты незнакомки в трауре, привлекшей внимание ее новоиспеченного супруга. Без слов, без эмоций — лишь констатация факта и оценка угрозы или возможного инструмента.

Карета проехала мимо. Толпа взревела с новой силой, хлынув следом за кортежем.

Я осталась стоять, прижавшись к стене. Шум праздника, запахи еды и вина, крики — все это отступило. Я чувствовала только ледяное пятно на щеке, где словно прикоснулся его взгляд и колючий холод взгляда Юлианы.

Этот мимолетный контакт на фоне всеобщего ликования был страшнее любой угрозы. Он видел меня. Помнил. И теперь она, королева, тоже увидела меня. Могущественная, холодная, связанная с еще более могущественным соседом.

А я? Сирота. Пешка под опекой алчного родственника. Пешка, которая внезапно попала в поле зрения двух самых опасных игроков королевства.

Марта что-то кричала на ухо, пытаясь увести от толпы. Но я уже не слышала. Смотрела вслед уезжающей карете и ощущала глубокий, животный ужас.

Зима Карла обрела для меня два лица: властное, хищное — короля, и холодное, расчетливое — его новой королевы. И оба они теперь помнили о моем существовании.

Дрожь, начавшаяся внутри, охватила меня целиком. Я позволила Марте увести себя, бредя, как слепая, сквозь безумное веселье города, празднующего новую эру, в которой для меня не было места, только бездна страха.