Глава 3

Вернувшись домой, я в который раз удивилась контрасту, что поражал меня в последнее время. Между улицей, — активной жизнью за забором дома, событиями, что сейчас волновали общество, как море в непогоду, — и тишиной и спокойствием в доме. Словно он магическим пологом был отделен от мира. Наш с папой островок спокойствия и скромного достоинства обедневшего дворянства.

Небольшие, но чистые комнаты были заполнены не роскошью, а памятью. Книги теснились на дубовых полках. На стенах — фамильные портреты в скромных рамах, герб с потертой позолотой над камином, старинная карта Ассурии с потускневшими границами. Воздух был напоен запахом воска для мебели, сушеной лаванды и слабого, но стойкого аромата старой бумаги и чернил.

Запах хлеба и жаркого уже доносился из кухни. Обедать в выходные я всегда предпочитала с папой, и это тоже ничего не могло изменить.

Я вбежала наверх, надеясь не попасться на глаза своей горничной, Марте. В мои планы входило быстро переодеться к обеду и спуститься вниз. А после обеда мы с папой поедем в академию.

Но не срослось, Марта караулила меня у дверей.

— Марта, я очень спешу, — не давая ей сказать и слова, сделала я попытку проскользнуть в комнату.

Одной.

Но куда там.

— Мистрис Корделия! — уперла она руки в пышные бока. — Вы забыли, у вас королевский бал сегодня?

Для Марты любой бал в королевском дворце — королевский. Я не стала ее поправлять, поскольку других, кроме сегодняшнего, у меня и не будет.

— С тобой забудешь, — пробурчала я. — Даже если захочу, ты не дашь.

— Вы должны были готовиться к нему с утра.

Ага, сейчас…

— Марта, не бурчи. К балу всё готово, я всё успею. А сейчас я тороплюсь к папеньке на обед.

Упоминание папеньки возымело действие, и Марта уже не так ворчливо сказала:

— Поспешите на обед. А я пока займусь вашей ванной. Это же сколько всего надо успеть до вечера! Но часик в ванной отмокнуть надо обязательно.

— Марта! — взвыла я. — Ты забыла? Я сейчас иду на лекцию, а когда вернусь, тогда будем заниматься твоим балом!

— Моим?.. — ахнула и схватилась за сердце Марта. — Моим⁈ Может, мне и правда пойти на бал вместо вас? И мне хватит этих нескольких часов, чтобы собраться? — грозно надвигалась она на меня, и я трусливо юркнула в комнату и закрыла перед носом разгневанной Марты дверь.

А то с Марты станется и окунуть меня в эту злосчастную ванну и заставить отмокать до самого бала.

Что там целый час отмокать? Можно подумать, я явилась домой грязная, как солдаты после боевых учений.

— Я нажалуюсь мистру Арманду, — крикнула Марта через дверь.

И ведь нажалуется.

Сдался ей этот бал. Как будто он улучшит мою жизнь.

Одни растраты ведь на него. Новое дорогое платье, туфли, ленты, перчатки, чулки, каких у меня сроду не было. Папа даже зачем-то на новый жемчужный гарнитур потратился, хотя и тот, что остался от мамы и который я надеваю на все балы, тоже неплох.

— Так надо, дочка, — отрезал он, когда я пожурила его за такие растраты. — Моя дочь будет сверкать на этом балу.

И вот зачем, если не ради брачных предложений от титулованных аристократов? А ведь папа знает, что я не собираюсь замуж. Я в академию хочу, учиться.

Переоделась я быстро. Не то чтобы я пренебрегала этикетом, но к неидеальности относилась спокойно. Я не могла кружиться перед зеркалом часами, чтобы доводить свой образ до недостижимого идеала. А уж дома, я считала, что имею полное право расслабиться.

Поэтому надела простое домашнее платье без ста бантов и оборок, в которое могу облачиться сама.

На подоконнике так и осталась лежать книжка, в компании которой я проводила последние недели. Тяжелый фолиант в потертом кожаном переплете. Название, вытисненное сусальным золотом, поблекло, но читалось: «Путешествия в Царство Двуречья: Нравы и предания Востока». Авторство — Профессор Этьен де Верн, Член Королевского Географического и Дипломатического Общества.

Пальцы осторожно провели по шероховатой бумаге, впитывая не только слова, но и сам дух далеких земель. Перед внутренним взором вставали не пыльные страницы, а бескрайние пески, окрашенные в багрянец заката, величественные зиккураты, устремленные к небесам, шумные базары, где воздух дрожал от криков торговцев и ароматов неведомых пряностей.

Я читала о мудрых кадиях, разрешавших споры с помощью притч, о поэтах, чьи стихи были слаще меда, о воинах, чья честь ценилась выше жизни. И над всем этим — тень могущественного, загадочного Востока, манящего и пугающего одновременно, который, как писал вестник вчера, « снова грозил закрыть торговые пути из-за 'оскорбительного высокомерия Ассурийской короны».

Я вздохнула. Сейчас не время мечтать, хотя хотелось прочесть еще одну главу. Эта книга была окном в мир, куда больше, чем моя комната или даже весь наш тихий квартал. Мир, где, казалось, еще остались мудрость и порядок, столь дефицитные в самой столице Ассурии.

Я спустилась по узкой деревянной лестнице, стараясь не скрипеть ступенями. В небольшой столовой отец уже сидел за столом.

Папа поднял на меня свои лучистые добрые, но сейчас очень усталые глаза. Весь он выглядел каким-то болезненно осунувшимся, усталым. И седины словно со вчера прибавилось.

Сердце мучительно сжалось.

На все мои вопросы папа шутливо отмахивался, что все в порядке, и он просто не молодеет.

Лицо его, обычно спокойное, сейчас было омрачено легкой тенью. Перед ним лежало распечатанное письмо с сургучной печатью Канцелярии Герольдмейстера.

Папа машинально ломал кусок хлеба, не прикасаясь к еде.

— Приятного аппетита, папа, — тихо подошла и поцеловала я его в щеку.

Щетина уколола кожу.

— Дочка, ты уже вернулась, — он вздрогнул, словно очнувшись, и попытался улыбнуться. Улыбка получилась натянутой. — А я и не слышал. Как там твои подружки?

— Как обычно, пап. А сейчас все разговоры только о бале, — я закатила глаза. — У Марты тоже. Так что если она будет жаловаться, не обращай внимания. Я успею собраться. Обещаю, я не подведу тебя.

— Что ты, конечно нет. Об этом я и не волнуюсь, — меня подбодрили теплой улыбкой. — Но я знаю, что бал тебя волнует меньше, чем лекция профессора Этьена де Верна.

И папа бросил на меня лукавый взгляд.

— Конечно, потому что учеба меня привлекает больше чем замужество. Я еще не успела, кстати, обсудить с тобой прочитанную вчера главу из трактата герцога. Он пишет там, как решают споры на востоке. Не силой, а словом и знанием! Профессор Этьен пишет, что истинный правитель должен быть как мудрый садовник, а не как… — я запнулась, не решаясь озвучить сравнение с нынешними придворными сановниками.

— Этьен мудр… — перебил меня отец, и в его голосе прозвучала какая-то новая, тревожная нота. Он потер переносицу. — Дипломат от бога. Жаль, что такие люди сейчас не в фаворе у… — он кивнул в сторону окна, за которым виднелись шпили дворца, — у реальной власти. Совет больше слушает тех, кто обещает быстрые победы мечом, а не долгий мир переговорами. Вон и письмо… — он снова взглянул на злополучный лист. — Новые поборы. На «укрепление границ». Хотя всем ясно, что золото осядет в карманах поставщиков графа де Вольфа, а мечи затупятся о взятки интендантам.

Он бросил беглый взгляд на письмо, затем резко отодвинул его подальше, будто оно обжигало.

Я заметила этот жест и тревожную складку между его бровями.

— Папа, что-то случилось? Письмо… «Укрепление границ»? — я нахмурилась. — Но профессор Этьен в своих «Записках» доказывал, что с что с Досманской империей* выгоднее торговать, чем воевать! Он же там договоры заключал, его уважают! Почему его не слушают? Если бы он… если бы такие, как он, стояли у власти…

Отец горько усмехнулся.

— «Если бы», доченька, «если бы»… Старый король Адальберт едва дышит, наследника нет. Весь двор — как муравейник, который тронули палкой. Две партии рвут друг друга: одни — за Этьена (те, кто помнит силу слова и выгоду мира), другие — за Карла де Монфора, — он произнес последнее имя с явной неприязнью. — Молодой, дерзкий, из военной знати. Говорит громко о «сильной руке», «восстановлении величия», требует денег на армию и намекает, что старые договоры — признак слабости. Его сторонники кричат громче. Им нравится его… энергия. А голос разума, голос Этьена, — отец вздохнул, — тонет в этом гвалте. Вот и «укрепляем границы». За наш счет, — он снова отодвинул письмо.

Папа махнул рукой, слишком резко.

— Пустяки, дочка. Дела служебные… — он откусил хлеб, словно заставляя себя есть. — Не обращай внимания. Давай пообедаем и поедем.

Но я видела: это не просто головная боль. Его пальцы нервно постукивали по столу, а взгляд не находил покоя.

Я знала о долгах, о том, как пошатнулось положение сначала после смерти мамы, а потом и деда. Как тонкий лед придворной милости становился все тоньше под ногами отца, мелкого чиновника в канцелярии герольдмейстера. Письмо с печатью редко сулило добро.

Молчание повисло в воздухе, нарушаемое только тиканьем старых настенных часов.

Пока мы ели, мысли мои витали далеко. Думалось не о долгах отца, а о мудрости востока, о личности Этьена, чей портрет я видела в одной из книг. Не просто о мудреце, а о возможном будущем короле.

О том, как он, наверное, мог бы успокоить Халифат, открыть пути для торговли, снять эти дурацкие поборы… Как его спокойная сила контрастировала с лихорадочной амбициозностью Карла де Монфора, о котором я слышала лишь как о бесшабашном дуэлянте и любимце военной молодежи.

Если бы Этьен победил в этой невидимой схватке за трон… Он казался воплощением того разума и справедливости, о которых я читала. Если бы он был у власти…

Помогая слугам убрать со стола, у окна я на мгновение замерла. За стеклом, сквозь ветви старой липы во дворе, вдали, над морем черепичных крыш и дымовых труб, четко вырисовывались на светлеющем небе острые, холодные шпили королевского дворца. Цитадели власти, где прямо сейчас решалась судьба королевства — и наша собственная судьба, судя по письму с новым налогом.

Они сверкали позолотой, поймав первый по-настоящему яркий луч солнца. Величественные, неприступные, чужие.

Символ старого, угасающего короля и яростной битвы за его наследство. Символ абсолютной власти, интриг и мира, столь далекого от нашего тихого дома с книгами и тревожными письмами.

Я прикоснулась к стеклу. Холодок прошел по пальцам. Дворец казался одновременно магнитом и предостережением. Мир Этьена, мир мудрости и справедливости, казалось, существовал где-то между страницами книги и этими далекими, ослепительными шпилями. Мир, который мог восторжествовать… или быть растоптанным грубым сапогом «сильной руки».

— Корделия, дитя, не зевай, — мягко окликнул меня отец, с трудом поднимаясь. Лицо его было печальным. — Нам надо поспешить. На публичную лекцию профессора Этьена в Академии соберется много народа… Билеты я достал с большим трудом… Может, это последний шанс услышать голос разума перед тем, как… — он не договорил, махнув рукой в сторону дворца. — Нужно успеть.

Я вздрогнула, оторвав взгляд от дворца. Совсем скоро я увижу своего кумира, услышу его голос. Увижу человека, который, возможно, спасет Ассурию.

На мгновение тень от письма и блеск дворцовых шпилей отступили, уступив место трепетному ожиданию.

Резко развернулась и чуть не уронила маленький глиняный горшок, в котором цвела единственная алая чайная роза — яркое пятно в скромном уюте нашего мира, еще не раскрывшееся до конца, как и наша вера в лучшее будущее.

* Халифат — огромная империя на востоке, носящая название Досманской Империи. В тексте будет то так, то так. Во главе стоит Падишах — он правит всей империей. Империя состоит из нескольких стран и провинций, которыми правят эмиры (сравнение как князья или герцог правит в герцогствах) и шейхи (графства, губернаторы).