Глава 51

Вольф был прав в одном — я видела, как Карл менялся. Но не я сделала его слабым. Вольф и его культ жестокости сделали его монстром. Монстром, который теперь казнит детей за пьяные слова. Монстром, который верит палачу больше, чем мудрецу.

И этот палач… он не просто ненавидел меня. Он ненавидел то, что я олицетворяла — напоминание о другой возможности, о милосердии, о Карле, которым он мог бы быть.

Вольф видел в Карле инструмент своей безграничной власти. И теперь, когда инструмент начал давать сбои из-за «посторонних влияний», Вольф решил этот инструмент… заменить? Или починить, убрав мешающую деталь?

Я подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Дождь хлестал по нему, как слезы. Слезы по Карлу, которого я теряла. По Ассурии, которая тонула в крови и страхе. По себе, затерянной в этой игре тщеславия и ненависти, где единственным выигрышем казалось теперь просто выжить.

Тень волка — герба дома Вольфа — накрыла трон. И я с ужасом понимала, что следующая тень, падающая на плаху, может быть моей. Или… тень самого Карла, преданного тем, кому он доверял больше всего. Преданного своим «верным» главнокомандующим.

Знание — это власть. Но в золотой клетке дворца знание часто приходило обрывками, как клочья грязной пены после шторма. И каждый такой обрывок впивался в сердце ледяной занозой.

О предстоящих переговорах с Мороголией я узнала не от Карла. Он давно перестал делиться сокровенным. Рассказал граф Прустье, встретившийся со мной «случайно» в библиотеке архивариуса Мелвина.

Его лицо, обычно сдержанное, было серым от усталости и… надежды.

— Мистрис Корделия, — шепнул он, озираясь, — есть шанс. Маленький, но есть. Посол Мороголии прибывает инкогнито. Неофициальные переговоры. О перемирии на границе, о возмещении ущерба после… после того кошмара, — он не стал называть карательный поход Вольфа, но мы оба понимали. — Его Величество… колеблется. Де Вольф, конечно, кричит о провокации, о том, что нельзя показывать слабость. Но… но я чувствую, король устал от этой бесконечной напряженности. Устал от Вольфа. Возможно… — он посмотрел на меня с мольбой, которую тщательно скрывал. — Возможно, ваш голос… ваш разум… смогут склонить чашу весов к миру? Хотя бы к перемирию!

Моя душа рванулась навстречу этой надежде. Мир! Хотя бы отсрочка перед грозой, которую накликал Вольф! Я кивнула, не доверяя голосу. Впервые за долгие месяцы что-то живое шевельнулось внутри — не страх, не ненависть, а жажда действия, исправить хоть что-то.

Вечером, когда Карл пришел ко мне, я заговорила. Осторожно, без упреков. О выгодах перемирия: передышка для армии, возможность наладить хоть какую-то торговлю, шанс укрепить позиции перед лицом реальных врагов.

Я говорила о его мудрости, о том, как сильный правитель умеет выбирать время и для силы, и для дипломатии. Я вспомнила его рассказы о восточной мудрости, о том самом саде Жан-Жака, о «шепоте веков», который советует порой сдержанность.

Он слушал молча, его лицо было непроницаемой маской. Лишь когда я упомянула сад, его пальцы слегка дрогнули на ручке кресла. Он ничего не пообещал. Но и не оборвал. Просто ушел раньше обычного. Это была крошечная победа. Или так казалось.

На следующий день Годфруа, заглянувший на чашечку чая к дорогой племяннице, шептал, едва сдерживая волнение:

— Корделия, слух в кухнях… Говорят, Его Величество принял посла Мороголии! Тайно! В Старом Флигеле! Сам граф Прустье был переводчиком! И… и говорят, король согласился на перемирие и возврат пленных! Де Вольф будто в бешенстве! Весь штаб его ходит как на иголках!

Сердце забилось как птица. Он услышал! Он выбрал путь разума! Пусть из усталости, но выбрал! Я позволила себе редкую улыбку. Может, не все потеряно? Может, тень Вольфа наконец отступит?

Эйфория длилась недолго. Вечером того же дня ко мне ворвалась Лаура, белая как полотно, с глазами полными слез:

— Мистрис! Беда! В городе… солдаты Вольфа! Всюду! У дворца усилены караулы! Говорят… говорят, раскрыли страшный заговор! Сам граф Прустье… его арестовали! Прямо в его доме! И… и посла Мороголии схватили! Обвиняют в шпионаже и подготовке покушения на короля!

Мир рухнул. Холодный пот выступил на спине.

Заговор. Это слово висело в воздухе, липкое и ядовитое.

Арест Прустье? Посла? Это же катастрофа!

— Карл? — выдохнула я. — Где король?

— Не знаю, мистрис! — всхлипнула Лаура. — Говорят, он в тронном зале с де Вольфом и гвардией. Никого не пускают! Охранники у ваших дверей… их сменили на новых. Чужих.

Ощущение ловушки стало физическим. Новые стражники. Изоляция. Прустье арестован. Посол схвачен. И везде солдаты Вольфа. Это был не просто арест заговорщиков. Это был переворот. Под прикрытием спасения королевства.

Я металась по комнате, как птица в клетке. Нужен был источник! Хоть какая-то правда! В отчаянии я послала Лауру с безделушкой к архивариусу Мелвину — под предлогом вернуть якобы взятую у него книгу.

Старик Мелвин, хранитель знаний и сплетен, видел все и всех. И он, кажется, еще не был сломлен Вольфом.

Она вернулась быстро, с той же безделушкой и дрожащими руками. Вложила в мою ладонь крошечный, туго свернутый клочок пергамента. Почерк Мелвина, торопливый, дрожащий:

«М. К. Катастрофа. Вольф подделал доказательства против Прустье и посла. Показал К. письма „о свержении“. Подлог грубый, но К. в ярости. Вольф убедил его, что Прустье — агент Халифата, а вы… — дальше буквы смазались, будто старик торопился или его прервали. Последняя строчка: …всё под контролем де Вольфа. Король пленник собственной гвардии. Бегите, если сможете. М».

Последние слова обожгли. «…а вы…» Что? Соучастница? Вдохновительница? Жертва?

И главное: «Король пленник собственной гвардии».

Карл, всегда так гордившийся своей властью, своей силой, оказался игрушкой в руках того, кого считал верным псом. Вольф не просто предал. Он захватил короля, используя его же паранойю и ярость, искусно подогретые ложью.

Тишина в моей роскошной, но ставшей тюрьмой, гостиной была гнетущей. Шаги новых стражников за дверью — чужих, в черных мундирах Вольфа — отдавались в висках как удары молота.

Лаура и Томми исчезли — то ли арестованы, то ли просто отстранены. Я была отрезана от мира, кроме тех жутких обрывков, что долетали сквозь толстые двери: крики солдат, гул тревоги, а потом… зловещая тишина.