Глава 8

Карета тряслась по неровной мостовой, выбивая такт тревожным мыслям. За окном проплывали тускло освещенные улицы ночной столицы, но я их не видела.

Перед глазами все еще стоял насмешливый взгляд Карла де Монфора, ощущалась его властная рука на талии, слышался его низкий, пронизывающий голос: «Солнце будущего светит гораздо ярче…»

Я сжала руки на коленях, стараясь подавить дрожь — не от холода, а от странной смеси страха и необъяснимого возбуждения, оставленного этим танцем.

Рядом молчал отец. Его лицо в полумраке кареты было напряженным, тени под глазами казались глубже обычного. Он смотрел в темное окно, но я чувствовала — его мысли там же, где и мои: при дворе, в вихре бала, вокруг харизматичного генерала.

— Папа… — наконец проговорила тихо, нарушая тягостное молчание. — Ты… ты знаешь герцога де Монфора?

Папа вздрогнул, словно очнувшись, и медленно повернул лицо. В его глазах читалась тревога, граничащая с отчаянием.

— Знаю? — он горько усмехнулся. — Его знают все, дитя. Или думают, что знают. Карл де Монфор… — он произнес имя с тяжелым вздохом. — Это сила природы. Ураган. Играть с ним — все равно что подставлять горло лезвию бритвы. Волнующе, остро и смертельно опасно. Его внимание… — отец посмотрел на меня с безмерной тревогой. — Оно льстит, но оно губительно. Ты привлекла его не просто как девушка, Корделия. Ты привлекла его как… вызов. Непохожесть. И это делает тебя вдвойне уязвимой.

— Но… он же генерал королевского войска, — возразила я, мысленно возвращаясь к его мундиру, к его уверенной осанке. — Он ведь защищает королевство? Разве его путь силы не нужен против… например, Халифата? Профессор Этьен на лекции говорил о них с таким уважением, но ведь они же… угроза?

Отец резко качнул головой, его голос стал жестче, полным горькой убежденности.

— Угроза? Досманская империя* — это не просто угроза, дитя. Это — гигант, на чьей милости мы балансируем над пропастью. Карл и его «ястребы»** кричат о силе, но они не понимают, с чем играют. Или не хотят понимать.

Он наклонился ближе, понизив голос до шепота, хотя в карете кроме них никого не было.

— Во-первых, магия. Не та, что наши скромные алхимики колдуют в лабораториях. У них — истинная сила древних. Стихийна магия, — с благоговением произнес отец.

Да, стихийная магия магам Ассурии была недоступна. Впрочем, никто не слышал о том, что она была доступна еще кому-то. Алхимия, эзотерика, астрология, некоторые редкие артефакты… Не более.

Ходили слухи, что маги востока могут обуздать стихийную магию, но насколько эти слухи были правдивы, точно никто не знал…

— Маги Халифата могут призывать джиннов из песков, насылать песчаные бури, иссушающие целые армии, читать мысли за версту. Их артефакты — легендарны, — продолжал отец, а я внимательно слушала. Папа редко говорил со мной на такие темы. Тем ценнее был разговор. — Противостоять этому грубой силой? Самоубийство. Во-вторых, Ресурсы. Весь огненный камень, без которого гаснут наши печи, вянет металл и замирают кузницы? Идет с востока. Лунное серебро для лучших клинков и оберегов? Только их копи. Целебные травы пустыни, спасающие от чумы? Их монополия. Перекрыть торговые пути — значит обречь Ассурию на голод, холод и болезни за считанные месяцы. В-третьих, армия. Превосходит не просто числом — умением. Их конные лучники не знают равных, их лазутчики проникают куда угодно, их крепости в пустыне — неприступны. А их флот…

Папа сжал кулаки.

— Они могут заблокировать все наши порты в считанные дни. Мы — муха перед слоном, Корделия. Муха, зависящая от того, захочет ли слон ее раздавить или нет.

— Но тогда… тогда мир — единственный выход? — прошептала я, потрясенная масштабом угрозы.

— Мир? — отец безрадостно усмехнулся. — Не просто мир, дитя. Хрупкое равновесие, построенное на знании и уважении. Вот почему Этьен — не просто мудрец, а ключ к нашему выживанию. Только он по-настоящему понимает их. Не как варваров, а как цивилизацию с древними законами чести, сложной иерархией, где оскорбление даже шейха смертельно, а подарок, поданный не той рукой, может сорвать переговоры. Он знает их язык не только слов, но и жестов. Знает, что для них «терпение» — не слабость, а добродетель, а «слово, данное под тремя лунами» — нерушимо. Он годами выстраивал мосты доверия, нить за нитью. Его трактаты о востоке — не забава, а стратегическое оружие Ассурии. Карл же…

Голос отца сорвался от горечи.

— Карл своим высокомерием, своими угрозами «показать им», своими требованиями немедленных уступок может разрушить десятилетия работы одним неосторожным посланием. Для Досманской империи он — наглый щенок, лающий на льва. И если Совет вручит ему власть…

Он не договорил, но я поняла. Это будет не война. Это будет казнь.

— Но разве Халифат не зависит от нас? — попыталась я найти хоть что-то в качестве контраргумента, вспоминая лекцию. — Профессор говорил о взаимной выгоде торговли…

— Зависит? — отец покачал головой. — Они выбирают торговать с нами. У них есть другие пути, другие партнеры. Мы для них — удобный, но не единственный рынок. А для нас восток — воздух. Без их камня гаснут наши горны. Без их серебра тупеют наши мечи. Без их трав умирают наши дети. Баланс катастрофически хрупок, Корделия. И только мудрость Этьена, его умение говорить на их языке уважения, удерживает чаши весов в равновесии. Его путь — не трусость, а высшая форма мужества и ответственности. Но… — его голос стал тише, полным безнадежности. — … его голос тонет в криках Карла о «свежей крови» и «скорых победах». Людям проще поверить в силу кулака, чем в силу слова и знания. Они не видят пропасти.

Карета остановилась у нашего дома. Знакомый фасад казался теперь не убежищем, а хрупким укрытием перед надвигающейся бурей.

Отец помог выйти. Его рука дрожала.

— Дитя мое, — прошептал он, уже на пороге, глядя на меня с безмерной тревогой. — Будь осторожна вдвойне. Карл де Монфор — не просто опасный поклонник. Он — олицетворение той безрассудной силы, которая может сжечь мосты в Халифат и погубить нас всех. А твоя красота, твой ум… твоя непохожесть на этих кукол… — он не нашел слов, лишь сжал мою руку. — Они сделали тебя мишенью. Помни о востоке. Помни, что ставки — жизнь королевства.

Мы вошли в тихий, темный дом. Отец, изможденный, отправился в свой кабинет, унося груз своих страшных предчувствий. Я же медленно поднялась в свою комнату.

Лампу зажигать не стала. Лунный свет, пробиваясь сквозь окно, серебрил контуры знакомых вещей — кровать, стол, книжная полка с любимыми томами о востоке, маленькое трюмо с зеркалом.

Подошла к зеркалу. В его смутной глубине угадывалось мое отражение — бледное лицо, широко раскрытые глаза, в которых все еще плясали отблески дворцовых огней и… тот самый румянец. След его власти, его вторжения.

Я подняла руку и осторожно, кончиками пальцев, прикоснулась к щеке. Кожа под пальцами была горячей, как после ожога.

В голове кружился вихрь. Ясные, мудрые глаза Этьена, его спокойный голос, вещавший о гармонии и понимании — единственном спасении для Ассурии перед лицом восточного гиганта. Его знание — щит королевства.

И тут же — пронзительный взгляд Карла, его хищная улыбка, его железная хватка, его слова о силе и действии, о «солнце будущего», которое он несет. Оно несло не свет, а пожар, способный спалить хрупкие мосты к Халифату и обречь Ассурию на гибель.

Один олицетворял разум, осторожность, единственную надежду на выживание. Другой — необузданную страсть, опасность, верный путь в пропасть. И судьба королевства висела на волоске между ними.

Я почувствовала внезапную слабость, оперлась рукой о край трюмо. Неловкое движение — и маленькое ручное зеркальце в серебряной оправе, лежавшее на столе, соскользнуло и упало на пол с тихим, но отчетливым звоном.

Я вздрогнула и посмотрела вниз. Зеркальце лежало на темных половицах. Паутина тонких трещин расходилась от центра по хрупкому стеклу, дробила мое отражение на десятки искаженных, несовершенных осколков.

Цельное видение мира — мира мудрости, надежд и ясного понимания опасности — было разбито. Теперь оно состояло из кусочков: один — с тревожным румянцем на щеке от прикосновения бури, другой — с отражением мудрых, печальных глаз Этьена, третий — с холодным блеском дворцовых шпилей, четвертый — с образом грозного восточного гиганта из отцовских слов. И собрать их обратно в единое целое казалось невозможным.

Я не стала поднимать зеркальце. Просто стояла, глядя на свои разбитые отражения в лунном свете, чувствуя, как холодок предчувствия сжимает сердце.

Буря приближалась. И я уже оказалась в самом ее эпицентре, где личная судьба сплелась с судьбой королевства и тайнами далекого, могущественного востока.

Раздались шаги Марты, и я поспешила быстрее раздеться и лечь в кровать. Хотелось остаться одной.

Зажгла лампу для Марты и предупредила:

— Осторожно, зеркальце упало и разбилось.

— Ой, как же так? Не к добру, не к добру, — заохала она. — Сейчас уберу.

Марта принялась собирать осколки.

— Как все прошло, мистрис Корделия? — с любопытством поинтересовалась она.

— Марта, я знаю, что тебе интересно. И я подробно расскажу тебе какой из себя дворец, какой красивый бальный зал, кого я видела… Но завтра, хорошо? Я так устала… Сегодня был насыщенный день, а уже скоро рассвет.

Я выразительно зевнула.

— Конечно, мистрис. Завтра так завтра. Вам нужно выспаться. Пожалуй, завтра не буду будить, спите хоть до обеда…

Я грустно усмехнулась. До обеда не получится. Завтра с утра набегут подружки, чтобы расспросить о своем любимом Карле. Ведь мы так спешно покинули бал с отцом после танца с Карлом, не желая более привлекать внимания, что это походило на бегство.

Я успела поймать требовательно-любопытные взгляды подруг, которые двигались в мою сторону. Их явно разрывало от любопытства, но я была не в состоянии держать лицо и отвечать на вопросы. Но это не спасет меня от вопросов завтра или послезавтра. Они всегда будут помнить внимание Карла ко мне, как и наш танец.

Одна надежда, что Карл после меня протанцевал еще с половиной дебютанток. А, может, и говорил им те же вещи и комплименты, что и мне?

Почему-то эта мысль меня не обрадовала. Хотя это было бы спасением для меня. Если бы я была одной лишь из многих, заинтересовавших Карла, это не так страшно. Его внимания многие ищут и были бы рады его интересу. И тогда он забыл бы обо мне.

Возможно, до следующей встречи. Но откуда бы такому случиться? Наши пути вряд ли когда еще пересекутся.

Его жизнь — армия и королевский двор. Моя — бедный квартал Сартонье и в ближайшем будущем, я надеюсь, академия магии.

— Но все же, как прошел бал, в общем? — вывел меня из задумчивости вопрос Марты.

Она собрала осколки зеркальца и занялась моим платьем, которое я скинула.

— Говори прямо, ты хочешь узнать, сколько предложений руки и сердца я получу завтра? — насмешливо спросила я горничную. — Думаю, что несколько получу, — кокетливо заверила я ее.

Пусть Марта порадуется, ведь именно это она хочет услышать.

— Несколько? Уверена, их будет много, очень много, — уверенно сказала служанка.

* Халифат — огромная империя на востоке, носящая название Досманской Империи. В тексте будет то так, то так. Во главе стоит Падишах — он правит всей империей. Империя состоит из нескольких стран и провинций, которыми правят эмиры (сравнение как князья или герцог правит в герцогствах) и шейхи (графства, губернаторы). То есть шейх это такой маленький князек, но в рамках всей империи все равно могущественное лицо, поэтому отец Корделии говорит о том, что оскорбление даже шейха — то есть не эмира или падишаха даже — может привести сразу к казни.

** Герб дома герцога де Монфора включает в себя изображение ястреба. Упоминание ястреба в связи с Карлом будет часто появляться в тексте. У него есть личные ястребы для охоты и участия на войне. Тех, кто служил под его началом, называют «ястребами». Его сторонников прихода на престол тоже называют «ястребами». В дальнейшем будет еще одно важное значение, темной стороны Карла.