Настоящий контракт

Контракт был на шести страницах и пах типографской краской, а не судьбой.

Роль второго плана. Пятьдесят две съёмочные смены. Полгода с перерывами. Поездка в столицу, затем на северное побережье. Оплата достаточная, чтобы я перестала называть свою мечту дорогим увлечением.

Я перечитала сумму трижды, прежде чем позволила себе посмотреть на кабинет. Серые стены, два шкафа с бобинами, окно во двор, где реквизитор красил деревянную вывеску под медь. На подоконнике остывал кофе Восса. Мой стул стоял сбоку от режиссёрского стола, рядом с ассистенткой и юристом компании. Здесь собирались нанять работницу, у которой будет лицо в кадре и подпись под обязательствами. Открытие звезды в повестку не входило.

От этого у меня дрожали колени сильнее, чем от комплиментов.

Дэниел Восс сидел за столом в кабинете «Ориона» и отвечал без романтической таинственности.

— Почему я?

— Вы слушаете корректировки. Камера любит ваше лицо, когда вы перестаёте помогать ей. Вы подходите роли.

Я ждала продолжения. Обычно мужчины после слов о моём лице находили способ упомянуть рот, волосы или платье. Восс перелистнул страницу графика.

— Вы считаете меня красивой? — спросила я прямо.

Он посмотрел поверх бумаги, не смутившись и не обрадовавшись возможности.

— Конечно. Это видно без профессионального образования. Но красивых людей на пробах было много. Фотогеничность помогает получить крупный план. Умение повторить действие, не потерять партнёра и выполнить замечание помогает закончить съёмочный день. Я предлагаю работу из-за второго.

В другой день такая сухость показалась бы мне вызовом. Сейчас фраза легла точно в пустое место, которое не могли заполнить комплименты. Восс видел привлекательность и не делал вид, будто она не существует; просто не путал её с профессией.

— И после этого фильма?

— Может не быть ничего. Может быть следующая работа. Я не продаю будущее, мисс Морвейн.

— Волосы?

Юрист поднял взгляд.

— Что волосы?

— В контракте есть право менять внешность персонажа. Насколько именно? Я соглашалась изображать горничную, а не жертвовать косой ради художественного замысла, о котором узнаю возле ножниц.

Восс не рассмеялся. Ассистентка придвинула мне отдельное приложение с эскизами.

— Цвет сохраняем, длину — тоже. Любое необратимое изменение только с письменного согласия. Обнажения в сценарии нет. Контактные сцены согласуются на репетиции, — сказала она таким тоном, каким Элиза перечисляла правила приёма лекарства. — Замена костюма может понадобиться в день съёмки. Размеры снимает костюмерша при закрытой двери.

Я задала ещё шесть вопросов. О ночных сменах. О болезни. О том, кто оплачивает дорогу, если съёмку переносят после моего приезда. О праве отказаться от трюка, которого не было в сценарии. После третьего вопроса мне захотелось улыбнуться юристу особенно ласково, чтобы он не счёл меня неудобной. Я удержала улыбку. Условия не становились вежливее от ямочек на щеках.

Восс отвечал терпеливо, но без отеческого одобрения. Один пункт оказался плохим: компания могла продлить северный блок на две недели без дополнительной оплаты дороги домой. Другой — разумным, просто написанным языком, который заставлял нормального человека чувствовать себя виноватым ещё до нарушения.

Я поставила карандашную черту на полях.

— Это я хочу изменить.

— Предложите формулировку завтра, — сказал юрист.

Никто не отнял у меня контракт.

Он показал график, условия поездки, костюмные пробы. Никакого вина на столе не было. Восс не бывал на дегустациях. Мой состав не добрался до него даже слухом.

— Мне нужны сутки.

— До завтра, шести вечера.

Юрист выдал мне копию, ассистентка — график, Восс — ничего. Он уже разбирал следующий вопрос: разрешение на ночную съёмку у вокзала. Отсутствие церемонии было почти оскорбительным и неожиданно здоровым. Моя мечта не требовала, чтобы чужой день остановился.

В коридоре я встретила Веру Санн. Ей предложили пробу на другую роль в ноябре. Мы вместе спустились по служебной лестнице, узкой и крутой, где юбки приходилось подбирать обеими руками.

— Вы подпишете? — спросила она.

— Если изменят условия поездки.

— Я бы подписала всё.

В её голосе не было упрёка, только голод, который я слишком хорошо знала. Три года назад я тоже считала любой вопрос неблагодарностью.

— Тогда прочитайте всё, прежде чем вам предложат, — сказала я. — Особенно право менять внешность и продлевать блок.

Вера нахмурилась, будто я порчу удачу словами. Потом попросила показать мой экземпляр. Мы сели на ступени и разобрали два абзаца. Конкурентка не исчезла. Но в индустрии, где молодым женщинам было выгодно молчать поодиночке, обмен знанием оказался практичнее вражды.

На улице дождь закончился. Я прошла через рынок с контрактом под пальто. Мир выглядел прежним: продавец рыбы спорил о цене, мальчик гонял обруч, на углу чинили водосток. Мне хотелось объявить каждому, что на шести страницах лежат полгода моей жизни.

Вместо этого купила блокнот. Продавец, молодой вдовец с красивыми руками, предложил завернуть его бесплатно, если я соглашусь выпить кофе.

— Уезжаю надолго, — сказала я.

— Значит, кофе сегодня особенно важен.

Он улыбнулся хорошо. Я позволила себе секунду игры — наклонила голову, спросила, всегда ли он продаёт срочность вместе с бумагой. Потом отказала ясно. Мне всё ещё нравилось нравиться. Контракт и Том не превращали остальной мир в бесцветный коридор.

В кофейне напротив я села одна и выписала две колонки. Не «за» и «против» — слишком удобно превращать жизнь в сумму. В первой: что даёт работа. Опыт, деньги, роль, поездки, риск следующего отказа. Во второй: чего она требует. Время, дисциплина, отсутствие дома, согласие жить по чужому графику, возможность оказаться посредственной публично.

Том не попал ни в одну колонку. Потом я добавила внизу: «Отношения — отдельный договор, если они вообще продолжатся». Фраза болела, но не имела права изменить профессиональные условия.

Дом тоже не попал в «против». Я не теряла сестёр, уезжая. Просто больше не могла считать близость равной постоянному присутствию.

На площади кто-то уже знал. В Вейлморе новости умели проходить через закрытые двери, если за ними находилась заметная женщина.

Том не пришёл. Не прислал цветы. Не использовал предложение как повод нарушить границу.

Я ждала его половину вечера и злилась на него за точное выполнение моей просьбы.

На следующий день заражённое вино вызвало ссору семьи Картеров прямо у фонтана. Отец объявил, что всегда хотел продать лавку, сын — что всегда хотел уехать, мать — что устала готовить обоим. Через час чувства остались, зато каждый хотел отменить способ, которым они вырвались наружу.

Часть партии всё ещё была в городе.

Мы начали обзвон по номерам накладных. Вейлмор отвечал предсказуемо: половина людей обещала не пить, другая половина спрашивала, не усилит ли состав скрытый талант. Я повторяла факты, не рекламируя риск.

Семья Картеров пришла в лавку вместе. Отец хотел забрать слова о продаже. Сын — подтвердить отъезд, но не завтра. Мать принесла список обязанностей, которые больше не собиралась выполнять одна.

Они заняли весь угол у окна, хотя физически на троих хватило бы одной скамьи. Мистер Картер сел посередине, как за прилавком собственной бакалеи. Его жена переставила стул на полшага в сторону. Сын остался стоять у двери, в дорожных ботинках, ещё чистых от дороги, которой не было.

За стеной звякал колокольчик лавки. Пахло сушёной мятой, воском и дождём с пальто. Я привыкла думать, что чужие признания требуют подходящего света. Картеры выглядели так, будто им хватило бы честного стола.

— Магия сказала за нас? — спросил отец.

— Нет. Она сократила расстояние между желанием и поступком. Что из сказанного вы считаете правдой без неё, решать вам после паузы.

Они сели в разных углах и впервые начали обсуждать лавку без площади в качестве зрителя.

— Я не хочу продавать завтра, — произнёс мистер Картер после долгого молчания. — Но не хочу умереть за прилавком, пока вы оба думаете, что я счастлив считать мешки.

Его жена загнула палец.

— Это можно обсуждать. Без объявления покупателям.

Сын наконец сел. Он хотел учиться на механика в Лоуэр-Кроссе, а не исчезнуть навсегда. Они спорили ещё сорок минут: громко, неровно, иногда несправедливо. Я не превращала разговор в красивое примирение. Подала бумагу, когда госпожа Картер попросила записать варианты, и остановила мистера Картера, когда тот попытался считать молчание сына согласием.

Перед уходом сын задержался у прилавка.

— Вы всегда знаете, что сказать?

— Нет. Я просто произношу это так, будто знала заранее.

Он улыбнулся. Обычно такая улыбка становилась для меня приглашением продолжить игру. Сейчас я только отдала ему забытые перчатки. Внимание не требовало ответа всякий раз, когда ко мне тянулось.

Я подумала о контракте. Хотела роль до состава, во время него и после. Но решение принять работу требовало вопросов о деньгах, времени и доме. Если я подпишу из страха потерять шанс, магии не понадобится: я сама уберу паузу.

До следующей встречи с Воссом оставалось утро.

Ночь после встречи с Воссом я провела с контрактом на коленях. Том не появился, зато город прислал три букета: один от театрального кружка, один от миссис Лейн и один без подписи. Я проверила последний на надежду, что он от Тома, затем обнаружила визитку портного.

Элиза читала условия. Адриан сидел у печи и не участвовал, пока мы не спросили о медицинской страховке съёмочной группы. Нив составляла календарь моего отсутствия.

— Если подпишу, пропущу Ночь фонарей почти сразу после праздника, — сказала я.

— Съёмки начинаются позже, — ответила Нив. — Ты успеешь создать кризис и уехать после устранения.

— Спасибо за веру в мой график.

Мы смеялись недолго. На площади семья Картеров всё ещё выясняла, кто чего хотел. Из клиники позвонили о двух новых случаях.

Контракт ждал до утра. Городская проблема не отменяла профессионального решения, но требовала, чтобы я не использовала роль как побег до завершения ответственности.

Я написала Воссу, что отвечу в назначенный срок. Потом надела пальто и пошла в безопасный пункт.

Пункт устроили в бывшей комнате кружка вышивки при ратуше. Столы отодвинули к стенам, на них стояли кувшины с водой, тазы, чистые полотенца и карточки с тремя вопросами: что вы выпили, когда и где. Элиза настояла на простых формулировках. Нив нарисовала схему города и втыкала красные булавки в места случаев.

Красных точек стало семнадцать.

Я сняла серьги и положила в карман. В комнате, где людей тошнило от паники или стыда, блеск был лишним. Но помаду стирать не стала. Не потому, что собиралась кого-то очаровать. Потому что моё лицо принадлежало мне даже в день, когда я отвечала за чужой страх.

До полуночи мы приняли девять человек. Двое просто испугались газетной заметки. Пятеро пробовали вино. Один мужчина прибежал за женой, уверенный, что она под воздействием, потому что потребовала отдельный счёт в банке. Она вина не пила.

— Значит, всё это она сказала сама? — спросил он.

— Похоже на то.

Ему не понравился ответ. Я не смягчила его улыбкой.

Женщину звали Селма Рой. Она сидела напротив мужа, положив на стол банковскую книжку и две квитанции. Ей было за пятьдесят; седые волосы собраны в тугой узел, на пальце след от кольца, которое она сняла дома. Муж всё время пытался говорить за неё.

— Она никогда раньше не хотела отдельного счёта.

— Хотела, — сказала Селма. — Не говорила.

— Вот видите, это воздействие.

Я спросила, когда она пила вино. Селма не пила. Была на приёме, держала бокал, потом отдала соседу. Муж утверждал, что пары могли подействовать. В помещении действительно было тепло, но симптомы не совпадали: Селма спокойно перечисляла причины, не торопилась в банк ночью, не требовала немедленной подписи.

— Почему сегодня? — спросила я.

Она посмотрела на других посетителей пункта.

— Потому что услышала, как люди говорят то, что откладывали. Подумала: если весь город выдержит, может, и он выдержит.

Её муж встал. Стул ударился о стену.

— То есть ведьмовское вино всё-таки виновато.

— Вино создало обстановку, — сказала я. — Решение вашей жены принадлежит ей.

Он повернулся ко мне. Я видела привычный маршрут разговора: мужчина сердится, я смягчаю голос, даю ему почувствовать, что он всё ещё управляет комнатой, провожу к приемлемому выводу. Это сработало бы. И повторило бы то, что он делал с Селмой.

— Сядьте или выйдите на улицу, — сказала я. — Здесь нельзя мешать другому человеку говорить.

Муж вышел.

Селма не поблагодарила. Собрала квитанции и призналась, что не собирается уходить из брака. Хотела иметь деньги, которых не нужно просить. Мы нашли в коридоре советницу Роуз, которая объяснила юридический порядок. Я не превратила её желание в историю освобождения, удобную для моего урока. Селма выбрала отдельный счёт и общий дом.

Через час муж вернулся. Не извинился красиво. Спросил, можно ли забрать пальто жены, потому что на улице холодно. Она разрешила принести пальто и отказалась идти домой до конца разговора с Роуз.

Такие сцены делали город объёмнее любой магии: желание не раскрывало тайную истинную жизнь одной вспышкой. Оно освещало участок, который потом приходилось обустраивать.

Когда последняя посетительница ушла, Нив положила рядом со мной холодный бутерброд. Я откусила и только тогда поняла, что не ела с утра.

— Ты уже решила насчёт роли, — сказала она.

— Нет.

— Решила, что хочешь. Теперь решаешь, на каких условиях.

Я посмотрела на карту. Вино, контракт, Том, дом — четыре разных задачи. Мне всё время хотелось сложить их в одну большую, чтобы любое решение объяснило сразу всю жизнь. Нив права не повторила. Она никогда не повторяла очевидное ради утешения.

Я доела бутерброд и вынула контракт. На обороте списка пострадавших написала вопросы юристу. Впервые мечта не исчезла рядом с ответственностью и не потребовала бросить ответственность ради себя.