Вторая волна

Пар ударил корицей ещё до того, как мы вошли в зал.

Снаружи «Орион» дышал дымом через распахнутые двери. Внутри пожар уже погасили, но прогретые стены возвращали запах в фойе, и сладость оседала на языке. Я обмотала нижнюю половину лица мокрым шарфом. Не помогло: первой мыслью было войти, найти Восса и заставить его обещать, что фильм не остановят. Мысль была такой чистой и убедительной, что я сразу отступила на улицу.

— Меня задело, — сказала я Адриану.

Он посмотрел на часы, проверил зрачки и заставил назвать имя, дату и причину, по которой мне нельзя сейчас идти к режиссёру. Последний вопрос оказался труднее первых двух.

— Потому что мне хочется получить обещание под воздействием.

— Оставайтесь на воздухе.

Мне не понравилось, что он приказал. Я подчинилась. Медицинская помощь не обязана быть приятной, чтобы оставаться правильной.

Людей эвакуировали на главную улицу. Там осветитель признался, что боится высоты и ненавидит свою работу. Актриса потребовала немедленно переписать финал фильма. Пожарный снял шлем и объявил, что хочет стать портным, но всё же закончил проверять помещение прежде, чем искать ткань.

Мы с Томом работали по разные стороны сцены. Он перекрыл подачу тепла и вынес уцелевшие бутылки в металлическом ящике. Я открыла верхние окна, раздавала холодную воду и заставляла людей ждать десять минут перед любым звонком, заявлением или увольнением.

Нив стояла у вентиляционной решётки.

— Во сне было красное вино и свет на ткани, — сказала она. — Я решила, что это «Орион». Но свет был от фонарей. Это образ, не дата.

— Значит, вспышка повторится на празднике.

— Если условия повторятся.

Она не смотрела в пространство загадочно. Считала створки, отмечала направление сквозняка кусочком тонкой бумаги и ругалась, когда лента прилипала к мокрому стеклу. Её видение дало образ. Всё остальное она добывала ногами, холодными пальцами и арифметикой.

Закрытый зал. Тёплое вино. Пар.

Фестивальная система подогрева уже стояла на площади. Даже если мы найдём все бутылки, остаток мог попасть в котёл через ложную маркировку.

Том подошёл, держа обожжённую ладонь под холодной тканью.

— Сядь, — сказала я.

— Это приказ специалиста?

— Просьба человека, который не хочет, чтобы ты потерял кожу из принципа.

Он сел. Я позвала Адриана и не стала лечить ожог сама.

Это было единственное прикосновение, которого между нами не случилось.

Адриан снял ткань с ладони Тома. Ожог оказался поверхностным, но требовал повязки.

— Кто наложил холод? — спросил он.

— Мара дала ткань.

Адриан развернул ладонь Тома к свету и проверил края ожога.

— Правильно. Дальше не трогала?

— Позвала вас.

Адриан посмотрел на меня и кивнул. Он знал, почему это важно.

Том попытался встать прежде, чем Адриан закончил повязку.

— Если вы сорвёте ткань, перевязывать будет мисс Морвейн, — сказал Адриан.

Том сел обратно так быстро, что я почти рассмеялась.

— Это медицинская угроза? — спросил он.

— Эффективная инструкция.

Между Адрианом и Томом не было привычной мужской игры, где заботу прятали под насмешкой. Врач занимался ожогом, владелец винодельни называл, сколько времени кожа была у горячего металла. Я держала фонарь и не делала вид, будто моё беспокойство даёт право вмешиваться.

После осмотра Том вернулся к оборудованию, хотя мог уехать. Не пытался остаться со мной наедине. Когда мы одновременно взялись за один ящик, он убрал руку первым.

Внутри меня поднялось нелепое раздражение. Я хотела, чтобы он соблюдал границу, но не хотела чувствовать её каждую секунду.

Это была цена моего решения. Не наказание с его стороны.

Мы проверили вентиляцию «Ориона». Тёплый воздух собирался под потолком и уходил в зрительный зал только при открытых верхних окнах. На фестивале окна обычно закрывали, чтобы фонари не гасли от ветра.

Я нарисовала схему площади: котлы, сцена, медпункт, выходы. Состав уже не был тайной между мной и Томом. Он стал городской инженерной задачей, и личная боль не могла занять все строки.

После второй волны совет потребовал отменить Ночь фонарей. Торговцы возражали: для многих праздник давал половину осеннего дохода. Мэр хотел решить немедленно, но Нив напомнила, что он сам пробовал вино на приёме.

Зал заседаний заполнили люди, которые никогда не приходили на совет: пекари, владельцы комнат, музыканты, продавцы свечей. Госпожа Фелпс принесла книгу заказов и положила перед мэром: без Ночи фонарей ей нечем было платить двум помощницам до декабря. Пожарный начальник принёс схему павильона. Восс — список оборудования, которое мог дать городу бесплатно, если праздник не отменят полностью.

— Киноаппарат не лечит от дурости, — сказал советник Кроу.

— Зато усиливает голос человека, который предупреждает о ней, — ответил Восс.

Он говорил сухо. Мой юмор обычно приглашал собеседника приблизиться; его — отодвигал на расстояние, где оставались факты. Голоса не смешивались, и мне не пришлось отдавать ему остроумие, чтобы признать ответ удачным.

Торговцы спорили о деньгах, родители — о безопасности детей. Том не защищал праздник ради винодельни: он первым предложил запретить всю свою продукцию, если мы не сумеем проверить партию. Это стоило ему главного контракта месяца. Когда бухгалтер винодельни прошептал сумму, Том побледнел, но не изменил условие.

Я могла бы сказать залу, что найду решение. Такая уверенность раньше легко сходила мне с губ — в ней было приятно жить несколько минут, пока последствия не приходили за оплатой. Вместо этого попросила два дня на проверку гипотезы и заранее назвала критерий провала.

Мы перенесли заседание в холодный зал ратуши и запретили тёплые напитки неизвестного происхождения. Это выглядело нелепо и было разумно.

Том представил схему проверки котлов, Восс предложил кинооборудование для объявлений, Адриан — медицинские пункты. Я ещё не имела безопасной формулы.

Пожарный начальник разложил план павильона прямо на полу. Мы опустились вокруг: мэр в дорогом пальто, Том с перевязанной рукой, Восс на колене, Элиза с медицинским карандашом. Никакого красивого совета ведьм — люди разных профессий спорили о дверях.

Главный выход был широким, но вёл к фонтану, где обычно ставили три лотка. Боковая дверь открывалась внутрь и могла заблокироваться толпой. Верхние окна управлялись рычагом на галерее. Нив поднялась проверить и обнаружила, что один механизм заржавел.

— Его не открывали год, — сказал распорядитель.

— Значит, он не часть плана, пока не починят, — ответила она.

Том предложил убрать один котёл. Торговцы возразили. Восс показал, куда поставить громкоговорители, чтобы команда доходила до боковых улиц. Адриан потребовал отдельный путь для носилок. Я смотрела, как внешняя кульминация строится из скучных деталей задолго до сцены.

Мы вышли из ратуши на рассвете. Том пошёл к винодельне, Восс — в «Орион», Адриан — в клинику. Никто не остался обсуждать чувства. Город нуждался в нас как в работниках, и это временно спасало от личной ясности.

— Значит, праздник держится на надежде, что вы что-нибудь придумаете, — сказал один из советников.

— Нет. Если решения не будет до двадцать седьмого, горячее вино исключается, павильон открывают, а рискованную часть программы отменяют.

Я впервые установила условие, при котором моя идея признаётся неудачной. Раньше любая неудача требовала ещё одной щепоти.

Совет утвердил срок. Мне понадобился ответ быстро, но скорость уже не могла оправдать опыт без согласия.

После заседания торговцы окружили меня в коридоре. Каждый хотел знать, состоится ли праздник, будто решение уже лежало у меня в кармане рядом с помадой. Пекарь говорил о муке, хозяйка пансиона — о сорока гостях, музыкант — о гонораре оркестра. Их деньги были реальными. Так же реальна была опасность.

Я не стала успокаивать их обещанием.

— До двадцать седьмого будет решение о формате. Планируйте горячее вино как отменённое. Если вернём — это станет дополнением, а не условием вашей выручки.

Они возмутились. Госпожа Фелпс первой поняла логику и спросила, можно ли заменить напиток яблочным отваром. За десять минут коридор превратился в торговое совещание. Вейлмор не ждал спасения пассивно; люди перестраивали лотки, считали убытки, ругались и находили обходные варианты.

Том стоял в стороне с повязкой на руке. Его винодельня теряла главный заказ. Он ни разу не предложил оставить часть продукции ради денег. Когда бухгалтер назвала сумму убытка, Том только попросил внести её в новую смету гостиницы.

— Терраса? — спросила госпожа Хейл.

— Весной.

Одно слово закрыло кусок его мечты. Я услышала цену, которую он не выставил мне счётом.

Тогда я решила создать антижелание и провести безопасный тест с Джорджем.

Элиза не согласилась сразу.

Мы стояли в коридоре ратуши у окна, от которого тянуло холодом. Она скрестила руки. Передо мной была старшая сестра, женщина, которая уже однажды нарушила чужую границу из уверенности, что спасает. Материнского права судить меня у неё не было.

— Объясни механизм, — сказала она.

— Если корица и тепло ускоряют переход от желания к действию, горечь, соль и холод могут вернуть торможение.

— Это описание надежды. Механизм?

Я раздражённо поправила воротник.

— Не знаю.

— Тогда сначала неживая проба. Потом наблюдение. Потом человек с письменным согласием, врачом и правом остановить опыт после первой капли.

Элиза положила передо мной чистый лист для протокола.

— До фестиваля десять дней.

— У тела нет календаря праздника.

Я хотела напомнить ей о свечах памяти. Удар был бы точным и потому подлым. Я проглотила его.

— Хорошо. По твоим правилам.

— По нашим, — сказала Элиза. — Ты их сейчас выбираешь тоже.

Мы ушли домой составлять протокол. Хитрость могла найти путь вокруг любой преграды. Ум требовал понять, зачем преграда поставлена.