Езжай

Элиза положила в мой чемодан аптечку на три месяца, хотя я уезжала на шесть недель до первого перерыва. Нив добавила четыре пакета сахара и записку: «Не медицинское средство. Просто сахар». Уголь лёг поверх платьев.

Сборы заняли два дня и весь дом. Мои вещи расползлись от спальни до кухни: сценарии сохли у печи после того, как я пролила чай, дорожное платье висело в оранжерее, новые застёжки Том устанавливал на столе лавки. Элиза составляла список лекарств и вычёркивала половину после моих протестов. Нив подписывала пакеты так, будто отправляла экспедицию: «иголки», «деньги на крайний случай», «деньги на случай, который Мара назовёт не крайним».

Я несколько раз ловила себя на желании оставить важную вещь, чтобы иметь причину вернуться раньше. Потом поняла: причины не нужны. У меня уже был обратный билет.

В последний вечер мы закрыли лавку втроём. Элиза считала кассу, Нив переносила горшки подальше от холодного стекла, я меняла витрину с осенней на зимнюю. Раньше украшение окна считалось моей работой: я умела поставить красную свечу так, чтобы прохожему казалось, будто внутри теплее, чем во всём городе. Теперь Нив протянула серебристую ветку и сказала, что слева пусто.

— Ты справишься без меня, — заметила я.

— С витриной — да.

Она не добавила, с чем не справится. Я спустилась с лестницы и обняла её. Нив застыла на секунду, потом упёрлась подбородком мне в плечо.

— Не привози актёра, который говорит стихами, — сказала она.

— Только молчаливого трагика.

— Это хуже. Его придётся кормить догадками.

Элиза закрыла кассу и присоединилась без слов. Мы стояли между коробками свечей и зимними лентами, мешая проходу. Уголь недовольно обошёл нас по прилавку.

— Вы можете приезжать ко мне, — сказала я.

— Можем, — ответила Элиза. — Но сначала ты должна прожить там свою жизнь, а не устроить филиал дома в первый же день.

Я хотела возразить. Потом увидела за её практичностью страх: отпустить младшую сестру после года, когда дом едва удерживал всех. Я поцеловала её в висок.

— Приедете на премьеру.

— Если фильм закончат.

Элиза сложила дорожную аптечку и с силой застегнула ремешок.

— Вот за это я люблю семейную поддержку.

— Кота я не беру.

Он закрыл глаза, отрицая юрисдикцию.

Том пришёл после того, как я попросила помочь с чемоданом. Не раньше. Поднял его, оценил вес и сказал:

— Там ещё одна сестра?

— Только запас бинтов Элизы.

На станции мы договорились писать дважды в неделю и звонить, когда позволит график. Не обещали, что не поссоримся, не устанем и не начнём ревновать к людям с удобным расписанием.

Станция Вейлмора состояла из одной платформы, зала ожидания и навеса, под которым ветер всегда находил шею. Пришёл почти весь наш дом: Элиза несла корзину, Адриан — её запасной шарф, Нив — книгу, которую я не просила, Том — чемодан. Соль наблюдал с крыши водонапорной башни. Угля заперли в кухне; его мнение о путешествиях выражалось когтями.

Поезд опаздывал. Это разрушило красивый ритм прощания. Через десять минут мы обсудили погоду, через двадцать — качество станционного кофе, через тридцать Том поставил чемодан и начал проверять застёжки в третий раз.

Элиза воспользовалась задержкой, чтобы повторить правила аптечки. Адриан перебил на третьем пункте и сообщил, что я взрослая женщина, способная прочитать список. Они поспорили шёпотом. Нив ушла к краю платформы и считала вагоны встречного грузового состава.

Я смотрела на семью и впервые чувствовала отъезд не как эффектный разрыв. Станционный навес протекал, кофе был горьким, из корзины Элизы пахло сыром. Любовь оставалась в бытовой форме, неудобной для финальной сцены и поэтому надёжной.

Том отвёл меня на несколько шагов, не пытаясь создать приватность там, где весь город видел каждого.

— Я получил письмо от подрядчика, — сказал он. — Открытие гостиницы сдвигается на неделю.

— Почему говоришь сейчас?

— Потому что обещал не скрывать плохие новости до подходящего момента.

Отъезд мог показаться неподходящим. Именно поэтому он выбрал его.

— Я расстроена, — сказала я. — И всё равно еду.

— Знаю.

Мы не исправили новость. Договорились, что я посмотрю новые чертежи по почте. Отношения выдержали разочарование, которое не относилось к ним напрямую.

К нам подошла девочка с красной лентой и попросила рассказать, правда ли я буду в кино. Я присела, чтобы не говорить сверху.

— Если сцены не вырежут.

— А зачем их вырезать?

— Чтобы история стала лучше.

Она явно считала мир, где меня можно вырезать, плохо устроенным. Я подписала ей билет и подумала, что недавно разделяла это мнение.

К платформе подошёл Артур Дейн. Принёс журнал с моей фотографией из массовой сцены — крошечное лицо в углу кадра.

— Чтобы не забывала начало, — сказал он.

— Начало было раньше. Но фотография лестная.

Он обнял меня после вопроса и шепнул, что половина города уверена: я вернусь звездой, другая — что через неделю. Я попросила принять ставки только деньгами и отдать половину миссис Лейн на печь.

Том слышал и не мрачнел от того, как легко я говорю с другим мужчиной. Когда Артур ушёл, всё же спросил:

— Ты всегда собираешь благотворительный фонд из собственной репутации?

— Только если процент хороший.

Ревность мелькнула, не стала обвинением. Я коснулась пальцами его рукава. Мы не обязаны были притворяться, будто другие взгляды исчезли.

— Езжай, — сказал Том, когда проводник поднял флажок.

— Я собиралась.

— Знаю. Это не разрешение.

Я посмотрела на него внимательнее. В уголках глаз от недосыпа легли тонкие линии, на пальце остался след чернил, волосы ветер снова уронил на лоб. Не идеальный терпеливый мужчина, созданный ждать у дороги. Человек с винодельней, отложенной террасой, ошибкой, стыдом и своим желанием построить место, куда приезжают другие.

— Открой четыре комнаты к моему возвращению, — сказала я.

— Это приказ?

Том поставил чемодан у вагона и снова проверил обе новые застёжки.

— Профессиональная вера в твои способности.

— Тогда постараюсь не разочаровать консультанта.

Мы улыбнулись не одновременно. Его улыбка была тише и задержалась дольше.

Я поцеловала его быстро, взяла ручную сумку с красной помадой и поднялась в вагон. Книга Морвейнов осталась дома.

Поезд тронулся прежде, чем кто-либо успел превратить отъезд в финальную сцену.

В купе я достала контракт, сценарий и письмо Тома, которое он велел открыть после первого часа пути. Внутри была одна страница о состоянии виноградника, две строки о погоде и вопрос: «Чего ты хочешь от первой недели?»

Никакого «скучай». Никакого обещания ждать вечно. В приложении лежал маленький план гостиницы с пометкой у двух комнат: «вид на хозяйственный двор — придумать честное преимущество».

Я написала на полях: «Ранний доступ к винодельне. Завтрак до общей подачи. Цена ниже. Не называй это романтическим видом».

Я написала ответ на обороте: выучить имена команды, не опоздать и сделать хотя бы один дубль, который не захочется объяснять.

За окном исчезали поля Вейлмора. Я ждала тоски, которая докажет ошибку. Вместо неё пришли страх и радость, оба нормального размера.

На следующей станции в вагон вошла женщина с ребёнком. Я помогла поднять чемодан, потом вернулась к сценарию. Никто не узнал меня. Это оказалось освобождением: работа начиналась до признания.

В столице меня встретила ассистентка Восса, а не экипаж с моим именем. Мы полчаса ехали в переполненном омнибусе к общежитию. За окном город рос этажами, вывесками, людьми, которым не было до меня дела. Комната оказалась узкой: железная кровать, стол, таз, окно на кирпичную стену. После дома Морвейнов тишина здесь казалась не спокойной, а пустой.

Я поставила чемодан, проверила застёжки и не распаковала красное платье первым. Достала рабочий сценарий, карандаши и будильник.

Вечером в общежитии состоялся общий ужин. За длинным столом сидели актёры, костюмеры и две помощницы режиссёра. Кто-то уже знал друг друга по прежним фильмам, кто-то изображал уверенность так же старательно, как я. Лакей освободил место рядом. Я села — не из обещания, просто там было свободно.

Разговор быстро стал соревнованием историями. Актёры рассказывали о самых ужасных режиссёрах, самых холодных съёмках, самых нелепых пробах. Я умела победить в такой комнате: выбрать момент, дать шутку, заставить всех запомнить имя. На третьей истории поймала взгляд Анны Лор. Она не осуждала, только наблюдала, войду ли я раньше персонажа.

Я дослушала молодую помощницу до конца и спросила, как она нашла утерянную плёнку. История оказалась лучше моей заготовленной шутки. За столом запомнили её имя.

Позже лакей предложил проводить меня до комнаты. Я согласилась до лестницы и остановилась.

— Дальше сама.

— Боитесь слухов?

— Нет. Не хочу продолжения.

Он пожал плечами без трагедии. Мы разошлись коллегами.

В комнате я распаковала красное платье последним. Повесила в шкаф рядом с серой формой, которую Рут велела беречь. Две версии меня приехали вместе. Ни одну не пришлось убивать ради другой.

На следующий день съёмка начиналась в пять утра.