Глава 39. Обратный отсчет

Василиса сжимала руль чуть крепче, чем нужно.

Ей было страшно. Страшно быть мамой, которая не справилась со свой ролью. Не смогла, не доглядела, не уберегла..

Когда-то очень давно, когда она сама была чуть старше Авроры, первая любовь ранила ее осколками разбитого сердца.

Когда-то давно она встретила Виктора Бестужева – того, кто сломал ее непробиваемую броню и вывел за руку в мир, полный красок и чувств.

Когда-то Кирилл Воронов едва не отнял у нее всё это.

С тех лет утекло много воды, но Василиса знала: сын Кирилла будет точной копией своего отца.

Снегодождь стучал по стеклам, превращая мир за окном в размытое полотно.

Ава сидела рядом. Ее малышка, ее крошечная вселенная, которая выросла и говорила о любви тем самым тоном, который Василиса слышала в собственном голосе много лет назад.

Когда Ава заговорила о Москве, Василиса ощутила, как ледяная игла пронзила грудь. Робкий тон, словно девочка готовилась к удару… Это ранило. Потому что хуже материнских страхов было лишь осознание: её ребёнок боится её реакции.

Филипп.

Имя прожгло сознание, словно пуля. Он сделает ей больно.

Почему? Почему её девочка должна пройти через ту же боль? Почему судьба настаивает на этом жестоком ритуале — сначала разбитое сердце, а потом, может быть, если повезёт, настоящая любовь?

Пальцы сами собой сжались, готовые вцепиться в дочь, закричать: «Одумайся! Он не стоит твоих слёз!»

Но она молчала. Слушала.

Почему не существует инструкции? Как объяснить этому маленькому, такому родному человеку, что мир — опасное место? Как отпустить её в этот мир, зная, что там боль?

Но и не отпускать нельзя! Она ведь сама когда-то мечтала расправить крылья и вдохнуть полной грудью.

Ава смотрела на неё. Глаза — точь-в-точь как у Виктора. Та же решимость. Та же жажда увидеть мир.

Её малышка хочет уехать. Хочет любить. Хочет ошибаться.

Машина рванула вперёд. А сердце разрывалось на части.

Я не хочу, чтобы тебя ранили. Но ещё больше не хочу, чтобы ты боялась моего осуждения.

Ты расправишь крылья, милая. Я буду рядом всегда. Даже если тебе кажется, что это не так. Даже если кажется, что ты должна пережить что-то в одиночку. Я всегда рядом.

***

Вечер. Спальня. Она сидела на краю огромной кровати. Держала в руках одну из первых фотографий дочери.

Белоснежное крестильное платьице. Смеющиеся глазки, в которых ещё не было ни страха, ни боли. Как же быстро это исчезло.

Муж вошёл в комнату, тихо закрыл дверь. Босиком, в домашней футболке. Такой же родной, как и много лет назад.

— Василиса?

— Помнишь? — Виктор сел рядом. Пальцы — изящные, принадлежащие легендарному художнику-архитектору, — осторожно взяли фотографию.

— Ты переживала, что она испугается. Она весь обряд проспала. Даже не заплакала.

— А сегодня она заявила, что влюблена! В сына Кирилла, Вить!

Тишина. Муж пристально на нее смотрел.

— Скажи, что тебе это не нравится. Пожалуйста.

Он положил фото на тумбочку.

— Ну и? Будешь угрожать его отцу, как в старые добрые?

— Думаешь, поможет?

— Нет. Но попробовать можно. Ты у нас специалист по шантажу и угрозам.

Она легко стукнула его кулаком в плечо.

— Давно уже нет.

Виктор поймал её руку, прижал к своей груди.

— Дети не должны отвечать за грехи родителей. И, эй… Мы тут соседствуем с Вороновыми почти двадцать лет. Не говори, что ты у меня такая злопамятная! Даже я уже забыл.

Василиса вздохнула. Резко встала, подошла к окну. За стеклом — тёмный сад, где когда-то бегала маленькая Ава. Слезы заблестели в ее зеленых глазах.

— Как думаешь, мы справились с ролью родителей?

Голос дрогнул, сломавшись на последнем слове. Виктор молча подошёл сзади, обвил её талию руками, прижал подбородок к её макушке. Словно закрывал собой от всего мира. Коснулся губами виска. Кожей Василиса чувствовала вибрацию от его глубокого голоса, сохранившего акцент иностранца.

— Если бы мы справились плохо, — прошептал он, — она бы не смогла сказать тебе о любви. Не смогла бы смотреть в глаза и просить отпустить её в Москву.

— Но она боится меня! Боится моей реакции!

— Нет, Василиса. — Его руки накрыли ее живот. Теплые губы касались скулы, сцеловывая капли соли.

— Она боится разочаровать тебя. Потому что ты для неё тоже весь мир. Пример для подражания. У нее чудесная мать.

Она повернулась к нему, и в ее глазах читалось что-то между страхом и счастливым ожиданием.

— Я беременна. Три теста. И... — она отвела взгляд, — я уже была у врача. Противопоказаний нет, хотя в моем возрасте это… рискованно. Но все возможно.

Прежде чем она успела моргнуть, его руки прижали ее к его телу. Губы нашли её губы. Это не был поцелуй страсти. Не был поцелуй нежности. Это было что-то большее.

Их клятва любви, сказанная много лет назад под звездным небом шато.

— Думаю, у вас будет мальчик, Виктор Александрович.

— Не рано для выводов? — Голос его был хриплым, глубоким.

— Когда-то давно ты говорил про сына… Помнишь?

— Я всегда хотел тебя, Василиса. Всё, что связано с тобой, подарок для меня. И Аврора — наше лучшее творение.

А после он опустился на колени. Руки осторожно обняли её талию, а губы прижались к плоскому пока животу.

— Привет, малыш, — прошептал, и в его голосе была вся ее вселенная. — Мы тебя уже любим. Кем бы ты не был.

***

Глеб шагал по чистому, еще пахнущему краской коридору открывшейся всего три года назад школы.

Канал удален. Мать уволилась. «Альма» осталась позади.

Мама давно предупреждала: если не сдвинет Оленьку с места, то уйдет. Так и вышло. Мама заранее присмотрела местечко потеплее. И тут ее взяли сразу завучем по учебно-методической части.

Глеб сжал спортивную сумку. Внутри — форма, кроссовки.

«Орлы». Команда-аутсайдер, ставшая сенсацией. Всего за год они дошли до финала. И все благодаря новому тренеру - как шептались в раздевалках, настоящему профессионалу из большого спорта.

Мама с умом выбирала местечко для сына.

Дверь спортзала была открыта. В пустом помещении высокий парень отрабатывал дриблинг. Не школьник. Движения слишком уверенные, слишком профессиональные.

— Привет, — голос у парня был низким, с хрипотцой, как будто он много курил или кричал на стадионах. – Чем-то могу помочь?

Глеб сглотнул, почувствовав, как под этим взглядом спина напрягается сама собой. Незнакомец не показался ему незнакомцем.

— Привет. Знаю, сезон почти закончился, — Глеб сделал шаг вперед, не отводя глаз. — Но я новенький. Перевелся пару дней назад. Хочу в команду.

Незнакомец лениво перекатил мяч с ладони на ладонь, словно взвешивая его.

— Новенький? Везет же мне на новеньких, — пробормотал он, и уголок рта дернулся. — Состав на игру укомплектован. Отборов нет. Но запретить приходить на тренировки не могу. Через час начинаем. Можешь присоединиться.

Глеб стиснул зубы.

Откуда это чувство узнавания?

— Я из «Альмы», — он сделал еще шаг, сознательно сокращая дистанцию. — Играл за «Касаток». Занимаюсь баскетболом серьезно. Вашей команде перед Кубком школ такой игрок не помешает.

Мяч внезапно полетел в него. Резко, целенаправленно. Глеб поймал, даже не моргнув.

— «Альма», говоришь? — Парень медленно расплылся в улыбке. Но глаза... Глаза оставались холодными. — Интере-е-есно. Марк Лукин. Тренер «Орлов».

Спустя неделю

Филипп

— Воронов, зайди на минуту.

Я сижу на лавке, вытирая пот с горящего лица. Тренировка закончилась, но в зал еще гудит. Дима, — параноик, реально, — десятый раз объясняет стратегию защиты кольца двум новеньким, размахивая руками. Макс стоит рядом, скрестив руки.

Голос тренера пробивается сквозь шум. Я киваю, бросаю полотенце на плечо и иду за ним в маленький кабинет рядом с раздевалкой.

Дверь закрывается.

— Завтра твоя последняя игра за «Касаток», Филипп, — Генералов поворачивается ко мне, скрестив руки. - Я помню тебя невыносимой проблемой всей гимназии. — Он качает головой, но в глазах не злость. Что-то мягче. — Хочу сказать вот что. Горжусь тем, каким ты стал.

Я моргаю. Это неожиданно. Наш физрук, которого из-за фамилии за спиной называют «Генерал» — мужик спартанского характера. Не то, чтоб у нас были конфликты, но я знаю, что мое поведение ему, мягко говоря, никогда не нравилось.

— Последние тренировки ты не ломаешь снаряды, когда что-то не получается. Не устраиваешь шоу из игр. - Делает паузу. — Стал спокойнее. Но при этом играешь четче. Без злости, которая раньше тебя перекашивала.

— Просто понял, что злость — плохое топливо. Быстро сгораешь.

Тренер хмыкает, потом неожиданно хлопает меня по плечу.

— Не знаю, как у тебя сложится с «Легионом», но не смей бросать мяч после школы, Филипп.

— Да я... короче, ушел от них. Сами понимаете, в середине сезона это плохо для репутации, но нас... Учили, типа, не тому.

Широкие седые брови медленно ползут вверх.

— Вот, значит, как. — Физрук скрещивает руки, и я вижу, как в его глазах мелькает что-то вроде удовлетворения. — Мне твой «Легион» никогда не нравился. Хотя молодежь по нему, говорят, сохнет.

Он делает паузу, изучая меня. Потом внезапно ухмыляется той самой редкой ухмылкой, которая обычно означает, что он вот-вот кому-то влепит двойку.

— А что, если я скажу, что пригласил на игру своего старого друга? Тренера хорошего московского клуба?

Воздух застревает у меня в легких.

— Вы... что?

— Завтра на трибуне будет человек, который умеет разглядеть настоящих игроков. Так что, Воронов, покажи завтра баскетбол. Без шоу. Без истерик. Просто хорошую игру.