Глава 12

А во дворе меня ждала суровая реальность. Реальность злилась и даже не следила за своим хвостом. Казалось, он жил своей собственной жизнью и, как ашасс, из которого непосредственно произрастал, хвост был зол. Пушистая кисточка с мягким звуком то и дело молотила по голенищам высоких сапог сникерса.

— И стоило так волноваться? — спокойно спросила я, взглянув в пламенеющие глаза моего охранника.

— Волноваться? — нарочито спокойно спросил он. — Ты выставила меня за дверь, а сама осталась наедине с шаманом людей! И, скажи мне, откуда благородная шиена знает язык человеческих заклинаний?

Кайл бесился. Да, что там! Он был само негодование, щедро приправленное яростью. А я? Собственно, я онемела, потому что не имела ни малейшего понятия, о чем он меня только что спросил.

— Поясни, — попросила, когда, наконец, обрела ясность мыслей, а вот ответов на свои, спонтанно возникшие вопросы, так и не обрела. — О каком шамане и заклинаниях идет речь?

— Не держи меня за идиота! — возмутился шиен. — На Ашшуре давно единый язык, а это человеческое существо возносило молитвы на древнем, давно забытом языке предков!

Понять бы, о чем это он? И тут до меня дошло! Это для меня ашшурский язык, с легкой руки одного весьма непростого бога с тяжелым характером, практически слился по звучанию с родным, а Кайл… Он мог услышать совсем иное, и обычную песню принял за таинственные человеческие молитвы.

И я усмехнулась. Может и неплохо, что шиен будет считать Тизона могущественным шаманом людей. Кайл, сам того не подозревая, потянул за очень правильные ниточки, чтобы распутать тот клубок событий, которые произошли со мной в родном и не родном мирах. Вот только признаваться ему не спешила. А врать не хотелось. Поэтом не придумала ничего лучшего, как загадочно промолчать. Какое мне дело? Пусть, что хочет, то и думает!

Прошла вперед не оборачиваясь. Со скрипом отворила калитку и вышла на уже знакомую и теперь совсем не пустую, а очень даже оживленную улицу. Оповещение у них здесь против незваных гостей срабатывает, что ли? Похоже, что мы с Кайлом уже не представляли опасности. Народ расслабился и вышел из укрытий, покинул свои покосившиеся домики.

— Молоко! Свежее молоко! — орал мужик, толкая перед собой скрипящую тележку с бидоном.

— Хлеб! Горячий хлеб! — вторил ему юноша, который нес на плече прикрытый тряпицей короб. Из него так вкусно пахло, что в животе непроизвольно заурчало. Есть хотелось неимоверно.

— Эй, любезный! — окрикнула я булочника в запорошенном мукой фартуке.

Юноша вздрогнул и боязливо на меня покосился. Потом понял, что смотрю я прямо на него, и обреченно вздохнул.

— Что угодно благородной шиене? — низко поклонился он, поставив короб прямо на землю.

— Горячий, говоришь, хлеб? — спросила я под недоуменным и весьма недобрым взглядом подошедшего Кайла, от которого продавец, кажется, терял дар речи.

— Д-д-да… — Парень готов был бухнуться в обморок.

— Покажи товар, — попросила я.

Булочник откинул тряпицу. Внутри ровными рядами лежали небольшие круглые буханки серого хлеба с румяной корочкой. И пахло это искушение, как мое детство. Эх, к сожалению, в моей взрослой жизни уже ничего подобного не было. А хлеб, плотно запакованный в броню из полиэтилена, это уже совсем не тот, что я успевала обгрызть когда-то давно, пока несла из магазина до дома.

Рот тут же наполнился слюной, и я полезла в кошель, чтобы извлечь медную монетку достоинством в несколько шантинов.

— Мне вон ту, самую зажаристую, — сказала ему, протянув деньги, но юноша испуганно отскочил и упал на колени, старательно пачкая дорожной пылью свой лоб.

— П-простите, благородная ашасса, — запричитал булочник. — Простите, но у меня нет сдачи с такой суммы.

Я еще раз посмотрела на монетку — 20 шантинов. Странно, но память Нинель подсказывала, что булки на ярмарках и базарах, которые она иногда себе покупала, стоили гораздо дороже. Правда, была сдоба белее снега.

— Ну и оставь сдачу себе, — не поняла проблемы я. — А мне дай вон ту булку.

Парень опасливо протянул хлеб, словно давал его злобному зверю, способному вместе с буханкой отгрызть руку по локоть, и так же осторожно принял от меня монетку. Он поспешно прикрыл товар и поспешил скрыться в толпе, которая, надо признаться, собралась вокруг. Люди смотрели на нас изумленно и настороженно.

Что же здесь происходит? Да, шиена Лигейрос никогда не ходила по кварталом людей, но я не думала, что так не поступают все ашассы.

— Я сделала что-то неприличное? — шепотом спросила у странно притихшего Кайла.

— Кроме того, что поперлась в квартал людей, сама провела сделку с человеком и купила плебейскую еду, унижающую любого ашасса? — так же едва слышно процедил он.

А я закашлялась, потому что в этот самый момент как раз откусила теплую, ароматную, хрустящую корочку. Это хлеб плебейская еда? Это он унижает ашасса? Ничего бредовее мне слышать не приходилось. Дикари какие-то, честное слово! С виду мир как мир, по крайней мере, в воспоминаниях Нинель, но стоит копнуть хоть на миллиметр глубже и открывается сплошное уродство. Ашшур напоминал мне спелое блестящее яблоко изрядно прогнившее изнутри.

Пока я кашляла и дышала, сникерс зыркнул на глазеющих людей и прикрикнул:

— Чего встали? Ашассу не видели? Быстро разошлись!

Да, когда Шекспир писал о том, что весь мир театр, он просто еще не знал о существовании цирка. Толпа рассосалась мгновенно. Я едва успела уцепить за руку парнишку, у которого через плечо было перекинуто именно то, что мне требовалось.

— А вас, Штирлиц, я попрошу остаться! — совершенно не думая о последствиях выпалила испуганному мальчишке.

— А чего сразу я-то? — задрожал он всем телом, вяло попытавшись высвободиться из моего захвата. Дети во всех мирах такие дети, и остается лишь сочувствовать тем кто был лишен общения с ними.

— У тебя есть то, что мне нужно! — попыталась успокоиться паренька я, но натолкнулась на совершенно противоположный эффект.

— Я ничего не брал, благородная шиена! Жизнью клянусь! — почти прошептал он и его глаза округлились от ужаса.

Господи, какая же я непроходимая тупица! Вместо того, чтобы приободрить, еще больше пугаю и так запуганное существо.

— Прости, пожалуйста! — очень тихо произнесла я, и не знаю, кто удивился моим словам больше: Кайл, который уже должен был привыкнуть к моим, по меркам Ашшура, странностям или мальчишка. — Сейчас я отпущу твою руку, но ты пообещаешь мне никуда не сбегать, идет?

Парнишка медленно кивнул. Надо же, опять вляпалась. А всего-то и хотела купить еще один подарок для Камака. Вот и ухватила ребенка, увидев, что на нем словно гирлянда висит целая связка копченых рыбин. Помнится, местное опальное божество их очень жалует.

Рука разжалась, а мальчик дернулся, но остался на месте, понуро свесив голову с давно нестриженными светлыми вихрами. Так хотелось их пригладить, но я понимала, что этим напугаю его еще больше. Лучше уж общаться так, как он привык. Хотя создавалось впечатление, что люди из подобных кварталов совсем не привыкли к общению с ашассами. Интересно, как тогда эти две расы взаимодействуют?

— Рыбу продашь?

— Вам? — удивленно захлопал ясными глазами паренек.

Я наигранно покрутилась, пристально рассматривая вмиг опустевшую улицу, покосилась на уже совсем не злого, а какого-то странно притихшего сникерса и выдала:

— Конечно, нам. Здесь вроде больше и нет никого, если ты не прячешь других покупателей.

Мальчишка, повторяя за мной, тоже осмотрел улицу, сморщил веснушчатый нос и щербато улыбнулся.

— А скока дадите? — заявил он.

— А хорош ли товар? — в тон ему нашлась я. Да, дети более непосредственны, чем взрослые, и ситуации, как правило, просекают стремительнее. Особенно, если жизнь их не баловала.

— Обижаете! Товар лучший! На свежей щепе копченый! — важно ответил парнишка. — Желаете снять пробу?

— Нет. Поверю продавцу на слово. Беру все!

— Все-о-о-о? — не поверил мальчишка, но, когда увидел протянутый золотой, отреагировал почти так же, как булочник: — Да на такие деньжищи можно воз рыбы купить, шиена!

Он попятился, я же без обиняков заявила:

— Рыбу гони!

Мальчишка со вздохом выбрался из связки и протянул ее мне, взамен получив монету, которую я почти насильно вложила в грязную ладошку.

— Сдачи нет, — хмуро буркнул он, так и не сжав пальцы.

— Бери-бери! Я не только эту связку у тебя покупаю. Тизона знаешь?

— А-а-а, сказочника Тизошу? — усмехнулся паренек.

— Почему сказочника?

— Да странный он какой-то. Все время что-то бормочет или напевает на непонятном языке. Рассказывает о мире, где люди могут делать что захотят, а ашассов и вовсе нет. Ой… — мальчуган опомнился и снова испуганно посмотрел на меня. — То есть… Я не то сказал…

— Не переживай. Я никому не расскажу о нашем разговоре.

— А как быть с золотым? — он указал на ладонь.

— А золото ты отработаешь. Сколько, говоришь, в телеге таких связок рыбы поместится?

Парнишка задумался, что-то явно прикидывая в уме.

— Уйма! — Наконец, заключил он. Понятно. С математикой проблемы. Ну, я обманывать и не собиралась.

— Уйма, значит. Тогда, дважды в неделю станешь носить такие связки Тизоше-сказочнику, а он найдет способ передать их мне — шиене Лигейрос. Когда закончится первая уйма, добавлю денег на вторую. Все понял?

— Я что же… могу это честно-честно взять? — почему-то хрипло спросил он, и детская ладонь сжалась, накрывая драгоценную монету.

— Честно-честно, — улыбнулась я. — Как зовут тебя, мой рыбак?

— Фелис.

— Беги, Фелис. Теперь у тебя очень много дел.

— Век буду богов за вас молить, шиена! — выпалил мальчишка и припустил по улице.

— Зе-нит… Штир-лиц… — лениво и тщательно проговорил незнакомые слова Кайл. — Все в тебе удивляет меня. Не помню, чтобы Рей Лигейрос упоминал о странностях дочери. О скромности и застенчивости точно было. Но благородную ашассу словно подменили.

Слова шиена застали врасплох. Я замерла и медленно подняла на него глаза, встречаясь с внимательным пытливым взглядом. Знал бы ты, чертов шоколадный батончик, как сейчас прав! Полностью. Вот только признаться тебе не могу. Не доверяю. Да и права такого не имею. Я теперь твердо понимаю, зачем я здесь — потому что нужна Тизону, его беременной жене, Фелису и еще бездне им подобных. Но кое-что рассказать все же могла. Тем более, с Николь случилось то же самое.

— После смерти начинаешь особенно ценить жизнь, — тихо произнесла я и стала аккуратно укладывать рыбу в холщевую торбу, где на дне лежали шесть миниатюр, тщательно завернутых в ветошь.

— Полагаю, на вопрос, зачем тебе простецкая еда, ты тоже не ответишь, — усмехнулся Кайл. Эх, ну красивый же. Даже рога его не портят, хотя кисточка на черном хвосте выдает с головой. Не так уж ты спокоен, мой друг. Не так уж.

— Ну, почему же! — Я с улыбкой вручила ему торбу, по-прежнему прижимая все еще теплый хлеб к груди. — Рыбу я купила в подарок. Разве не за этим меня отправил шиен Хассер?

— Рыбу в подарок Шезму? — теперь уже Кайл рассмеялся. Обидно, между прочим.

Шезму. Много чести! Рыба в подарок совсем другому богу, который подарил мне целую жизнь, пусть и в странном мире. Удивительно, но, несмотря на все недопонимания, я почему-то не могла долго сердиться на этого мужчину. А когда он улыбался, так вообще что-то теплое и очень нежное разливалось у меня внутри.

Нинка, это ты, подруга, брось! Он с тобой носится только потому, что ваши отцы договорились, а на самом деле предпочитает таких мегер, как Ирилла. Что он там про хлеб говорил? Плебейская еда? И люди для него скот, как и для его брюнетистой пассии. Ты же мудрая и всегда умела держать свои желания под контролем. Почему тогда сейчас так жжет внутри от того, что тебя не понимают, а поступки, которые ты считаешь мудрыми и правильными, кажутся ему странными? Ничего. Влюбленность — это всего лишь айсберг, который тает и разваливается на уродливые куски почерневшего льда сразу, как только сталкивается с лавиной недопонимания и проблем. Значит, ждать недолго. Главное, оградить свое сердце от неминуемого разочарования.

— Больше ничего не скажешь? — прервал мои невеселые размышления Кайл.

— А что говорить? Все равно не поймешь. Ты даже пищу, которую я считаю восхитительной, называешь плебейской.

— Может, потому что я никогда не видел ашассы с удовольствием уплетающей обычный грубый хлеб? — И он снова скривился в ехидной ухмылке, явно надо мной потешаясь.

Я взглянула на уже изрядно общипанную буханку, тяжко вздохнула, наступила на горло своей жадности и все же решилась пожертвовать частью хрустящей корочки с еще теплым мякишем.

— На, попробуй! — протянула оторванный кусок к его губам.

— Мне, благородному ашассу, вкушать это? — скривился он. И я бы, наверное, обиделась, если бы наглые глаза сникерса не блестели так хитро.

— Ну не хочешь, как хочешь. Мне и самой мало!

Попыталась одернуть руку, но ее резво сграбастали, а потом и меня притянули к сильному, горячему телу. А смотрел шиен на меня так… Да на меня ни один из мужей так не смотрел. До дрожи, до мурашек, до чертовых бабочек в животе, о которых так любят писать в женских романах, хотя я ненавижу насекомых во всех видах и формах. Лапки у них, знаете ли. И усики. И никакие крылышки этого не исправят. Пахло копченой рыбой, хлебом и, наверное, счастьем.

— Стоять! — хрипло выдохнул Кайл, склоняясь ко мне ниже. — Я съем этот хлеб, если ты…

Его голос обволакивал и полностью блокировал способность мыслить связно.

— Если я?.. — То ли повторила, то ли спросила непонятно о чем.

— Если ты позволишь себя поцеловать, — едва слышно произнес сникерс.

А потом случился ОН. Ну, в смысле не шоколадный батончик. Потому что Кайл-то, как раз, случился со мной намного раньше. А сейчас произошел тот самый поцелуй, о котором пишут в романах, от которого подгибаются ноги, а крышу сносит начисто, но почему-то ты об этом ни разу не жалеешь, потому что все, на что способна в этот момент — это желать остановить время. О чем я там говорила? Оградить сердце? Смеетесь? Да оно само выскакивает навстречу этому невозможному мужчине!

Говорите, опытная женщина? Бред. Теперь я точно знаю, что никакого опыта, никакого ума, никакой мудрости не хватит, чтобы оградиться от того, к кому тянется душа, сердце, да чего там — и другие части тела тоже. А хвост-предатель вообще обвил его ногу и не реагирует на мои ментальные приказы, словно я и не хозяйка вовсе, а совершенно посторонняя ему женщина.

Кто-то застонал. Сдавленно так, отчаянно и очень томно. Ни на секунду не допуская, что это могла быть я, открыла глаза, чтобы встретить насмешливый, но все же восхищенный взгляд.

— Такая ты мне нравишься еще больше, — прошептал коварный батончик, смахивая большим пальцем что-то невидимое с моей щеки.

— Какая? — напряглась я.

— Моя! — оставил без пояснений вопрос Кайл чуть отстраняясь. — Пошли, вредная шиена. Скоро праздник, а одним твоим хлебом сыт не будешь. Хорошо бы перекусить в каком-нибудь приличном месте.

Даже мой хвост опешил от такой наглости и сам собой отцепился. Сникерс, впрочем, не повел и глазом, он развернулся и не спеша пошел по улице.

Сноб! Вот, гад и сноб! И почему я не в бешенстве? Тяжело вздохнув и на секунду закатив глаза, я поспешила за ним. Боги богами, а женскую глупость и наивную веру в любовь еще ни в одном мире никто не отменил.