Глава 5.3

Бернард Кембритч выглянул из окна: грузовики, которые должны были отвезти военных из замка в расположение дармонширских войск, все не появлялись. Он, закинув рюкзак на спину, все же решил спускаться вниз и подождать в холле. Последний раз глянул в окно и с удивлением увидел, что к замку меж деревьев парка по снегу трусит огромный бурый медведь.

Медведь с пониманием, чтобы не подстрелили, метрах в пятидесяти от замка обернулся берманским линдмором Ольреном Ровентом, который был бородат, лохмат и совершенно гол, если не считать какой-то бело-голубой тряпки, обернутой вокруг талии на манер нижней части гъелхта.

Берни сначала обрадовался — значит, уцелела нога! Затем задумался. А почему это берман вообще побежал сюда?

Пока он осознавал, откуда-то из замка на снег огромной каплей шлепнулся пес тер-сели, басовито гавкнул и бросился к барону. Прыгнул на него, уронил в снег, пару раз попрыгал вокруг, припадая к земле не иначе как от радости и ускакал.

Ровент поднимался, хохоча и отряхивая себя. А Берни, осознав, зачем берман мог прибежать сюда, вздохнул с стеснением в груди и пошел вниз. Нужно было приветствовать гостя, как старшему мужчине в доме на данный момент. Марина сейчас встречалась с сестрами, а матушке барона лучше показывать уже одетым, как и Рите. Хотя она наверняка все разглядела из окна.

Ровент стоял босиком на снегу и ждал. Рядом с ним терпеливо ждал вездесущий Ирвинс.

— Я предложил господину барону пройти и подождать вас в холле, — с легкой укоризной сообщил дворецкий, когда Берни подошел.

— Не положено, пока хозяин не пригласит, — проговорил Ровент.

— Все в порядке, Ирвинс. Подготовьте гостю покои, — приказал Бернард и Ирвинс с достоинством удалился.

Ровент протянул руку, и Бернард с удовольствием, признаться, ее пожал.

— Довез серенитку? — не стал уходить от интересующей темы барон. Берни бы тоже первым делом об этом спросил, даже не поздоровавшись.

— Довез, — ответил Берни, и лицо бермана мгновенно неуловимо расслабилось. — Тут уже виталист подхватил и врачи. А потом и анхель закончили исцеление. Я смотрю, они и вас успели излечить?

— Повезло, — проворчал линдмор, — врач рассказал, что только начал шить и анхель появился. Хорошо, что она не лежала отдельно от меня, а то кто знает, бегал бы я сейчас? Я только сегодня проснулся, понял, что нога есть, чувствую себя хорошо, и побежал сюда. Отпускать, — он хмыкнул, — правда не хотели, пришлось в чем есть из окна прыгать. Где она?

В этот момент снова раздалось басовитое гавканье тер-сели и лицо Ровента, стоявшего лицом к замку, посветлело. Бернард обернулся — на крыльце, в цветастом платье под падающим снегом, короткостриженная и строгая, стояла Лариди, поглаживая пса по загривку. И Кембритч-младший, вздохнув от восхищения, ощутил, понял, как на мгновение тоже заколебался, оробел стоявший рядом берман, которому уже, похоже, под пятьдесят было.

— Вот что, — тихо сказал Ровент. — Я тебя, лейтенант, как мужика уважаю. Нам с тобой делить нечего, может еще придется спиной к спине биться. Но в этих делах, сам понимаешь, женщина решает. Каждый сам за себя. Жаль, — в его голосе отчетливо послышалось рычание, — что эту вирену на спину не бросишь и в замок не утащишь.

И Бернард Кембритч первый раз в жизни неудержимо захотел кому-то врезать. Так захотел, что аж кулаки зачесались. Но, во-первых, барон был соратником и гостем, а во-вторых, устраивать драку перед лицом женщины — это совсем детскость и дикость.

А в-третьих, Берни понимал, что если бы он сам был Лариди по сердцу, то не стала бы она лукавить. Не тот характер. Сказала, что нет, значит так и есть.

— Все так, — сказал Берни ровно. — А теперь, когда мы все прояснили, барон, будьте нашим гостем.

Ровент благодарно и одобрительно хлопнул его по плечу и пошел к серенитке. Берни, чувствуя себя совершенно лишним, направился следом.

— Встречать меня вышла, Церсия? — спросил берман, приблизившись.

— Да, — ответила Лариди. — Поблагодарить хотела. В моей семье не принято забывать тех, кто тебя спас. Лейтенанту я уже спасибо сказала, — и она с приязнью кивнула Берни.

Барон потускнел. Возникла пауза.

— Не стой на холоде, майор, — проворчал он наконец. — Руки вон уже покраснели. Вы ж, женщины, слабые, вам беречь себя надо.

И он осторожно, одним пальцем коснулся ее чуть покрасневшего запястья. Тер-сели неодобрительно посмотрел на него, да и Берни поймал себя на том, что смотрит на бермана одинаковым со псом взглядом «Ой, идиот!».

Она усмехнулась.

— Лучше б тебе язык в бою отрезали, медведь. И спасибо тебе. Кого из группы увижу — тоже скажу. Ну что, — она одобрительно осмотрела его с ног до головы, — хорошо, что живой. И что не одноногий.

И серенитка развернулась и ушла в холл. Берни наблюдал за этим с таким изумлением, что даже на мгновение перестал страдать.

— Переживала за меня, Церсия? — обрадованно крикнул ей в спину Ровент. Лариди не ответила, поднимаясь наверх по лестнице на второй этаж, и барон, наконец-то пройдя в холл, потряс лохматой головой и обернулся к Бернарду. — Как думаешь, переживала?

— Мне не докладывала, — ответил Кембритч-младший, старательно не думая об абсурдности ситуации. — Вот что, барон. Давайте я провожу вас в гостевые покои и распоряжусь выдать военную форму и обувь. Обедать будете?

— Конечно, — ответил Ровент, задумчиво глядя на лестницу. — Я по пути задрал кабанчика, но человеческой еды с удовольствием поем. А потом надо бы и к своим. А где, говоришь, покои Лариди?

— Я не говорил, — заметил Бернард, и барон внимательно посмотрел на него.

— Ты, верно, считаешь меня дикарем, — сказал он наконец. — Но я не обижу ее — сам понимаешь, она кого хочешь сама обидит. Не буду докучать, просто поговорю. У нас хорошее воспитание, лейтенант, и хорошее образование. Да, инстинкты сильны, и страна закрыта, но во главе клана я бы не пробыл столько, если бы не умел держать себя в узде.

— Я не считаю вас дикарем, — ответил Кембритч-младший, чувствуя, что щеки его чуть покраснели, потому что где-то внутри он все же считал. — А покои Лариди на третьем этаже, в гостевой части. Вы будете рядом.

— Хорошо, — обрадовался барон.

— Мы как раз ждем грузовиков, которые нас отвезут в Норбидж, — проговорил Берни, после того, как отдал распоряжения Ирвинсу и повел гостя вверх по лестнице. Домочадцы и слуги на бермана, обвязанного больничной рубашкой, почти уже не глазели: ко всякому привыкли в замке Вейн. — Но они задерживаются, так что вы вполне можете уехать с нами.

— Так и поступим, — кивнул Ровент.

Но пока гость одевался в военную инляндскую форму и обедал в своих покоях, а Берни как добрый хозяин составлял ему компанию, из ставки Майлза пришло сообщение, что командующий дает недельный отпуск части армии, а берманы и серенитки на это время могут уйти в свои страны через телепорт замка Вейн. Командование и тех, и других ответило на запрос герцога Дармоншира, что доукомлектует отряды и отправит их обратно на помощь Инляндии и Блакории.

— Я тогда дождусь своих здесь и уйду с ними, — проворчал Ровент. Покосился на выход из покоев, словно раздумывая. Направился туда, и Берни, выйдя за ним, увидел, как стучится он вполне деликатно в соседнюю дверь и входит в покои Лариди.

— Слышала новость, Церсия? — раздался его голос. — Нашим людям отдых дают.

— Доложили уже. Это хорошо, — ответила она будто даже улыбаясь.

— Вернешься сюда? В армию?

— Да. Дела надо доводить до конца, медведь.

— И я вернусь, если король иного не прикажет.

Пауза. Берни выдохнул и тихонько прикрыл дверь в покои Ровента. И пошел по коридору к другой лестнице — так, чтобы не проходить мимо распахнутых дверей Лариди. Но успел услышать слова Ровента:

— Наши еще не скоро доберутся до замка. Не хочешь погулять? Я расскажу тебе про лес.

Ответа Берни не слышал, ибо склонил голову и пошел быстрее. «Ты жалок, — неслось у него в голове, — ты даже не пытаешься побороться за нее».

Вновь хлопнула дверь.

— Эй, лейтенант! — раздался голос бермана, и Берни с удивлением обернулся. — Да не убегай ты. Не хочет майор в лес, — Ровент, приближаясь, хмыкнул. — Говорит, не до прогулок, дело прежде всего. Рапорт пишет для командования. Строгая, — и он покачал головой. — Пойдем хоть с тобой пройдемся. Не могу я сидеть и лежать, на койке уже належался. И пса возьмем, — и он кивнул на тер-сели, который вытек из-под двери и с очевидной насмешкой в мерцающих красным глазах смотрел на барона.

И Бернард, глянув на часы — было около половины четвертого, — неожиданно для себя согласился.

Когда они спускались вниз, им встретилась поднимающаяся со второго этажа Марина, которая с утра ушла на встречу с сестрами в Рудлог. Она шла из телепорт-зала. Ровент с хозяйкой раскланялся крайне уважительно, и Берни вдруг даже представил его где-нибудь на балу, в паре с прекрасной дамой.

— Да, меня уже Леймин поймал и сказал, что нужно отправить письмо Нории, — сказала невестка, выслушав новости. И усмехнулась. — Как удобно, что в Йеллоувине уже ночь, а тут у меня еще целый день.

Ровент неожиданно для Бернарда оказался отличным собеседником — он, размашисто шагая по дорожкам, то и дело гладил деревья, рассказывал, чем отличается природа в Бермонте. Мелькавшее в нем мрачноватое, резкое, мощное никуда не делось — в каких-то суждениях он подавлял, но как еще может вести себя властительный барон целой горной земли? Но к Берни он действительно отнесся со слегка снисходительной симпатией, но Кембритч-младший не обижался: он видел, как относятся матерые псы к молодняку и чувствовал себя пусть не щенком, но молодью рядом с волком-вожаком. Ровент приглашал его к себе в линд, обещал теплый прием, расхваливал баронство Ровент, его луга, древние часовни и водопады, горнолыжные спуски как лучший турагент.

— А какое у нас озеро прямо перед замком, — говорил он мечтательно. — Только когда уезжаешь куда-то, понимаешь, как скучаешь по виду из окна. Приезжай, как все кончится, лейтенант. Кровь у тебя хорошая, духом ты силен. Может кого из наших девок присмотришь. А то и с дочкой познакомлю, — обещал он, — знаешь, какие они у меня красавицы? Все в мать, — и лицо его на мгновение тяжелело.

И Берни, сам того не желая, заразившись мощным жизнелюбием барона, тоже рассказывал ему о себе. Было в Ровенте что-то основательно-отцовское, а с отцом Кембритч-младший никогда не был близок, они и общались-то раз в месяц по телефону. И его решения уйти из военного училища он бы не одобрил. Но Берни говорил о том, что понял: военное дело — не по нему, и решил работать с животными. Пес тер-сели, то и дело покрывающийся звездочками изморози, одобрительно тявкал.

— А ты знаешь, лейтенант, — задумчиво ответил барон, — война никому не по нраву. Но есть те, кто в мирной жизни пекарь, а случись что — возьмет в руки оружие и пойдет бить врага. Это мужчины с сердцами воинов. А есть те, кто и служил, и учился воевать, а спрячется. У тебя — сердце воина. А уж чем ты по мирной жизни будешь заниматься, неважно. Я, думаешь, часто оружие в руки беру? Так, занимаюсь с секирой, чтобы жиром не обрасти и навык не потерять, да для армии баронства иногда учения провожу и сам с ними постреливаю. А так больше хозяйственные дела, судейские да бизнес. Семейные разборки, клановые, — вздохнул он. — Раньше-то судейством жена моя занималась, да много что на себя брала, а сейчас все на мне. Детям передаю потихоньку, но ты ж понимаешь, кто за все отвечает? Линд это как маленькое государство, ему нужна крепкая рука.

Они успели сделать сделали большой круг в парке, там, где позволяли дорожки, проходящие между валов и заграждений, когда услышали гул больших машин.

— Неужто уже мои бойцы сюда добрались? — обрадовался Ровент.

Они направились к замку. Но перед замком стояли два автобуса: оказалось, приехали слуги из Виндерса, привезли детей.

Мальчишек и девочек обнимали выбежавшие из замка их родители, сирот собирала вокруг себя и обнимала леди Лотта — и Берни, глядя на то, как никого она из полутора десятков детей рядом не оставляет без внимания и ласкового слова, как улыбается она, увидел, что ей это очень нужно. И подумал, не поговорить ли с Люком, чтобы оставить детей при замке, сделать здесь небольшой приют, а их — воспитанниками мамы. Хотя Люк не дурак, он сам все поймет.

Привезли и пса Марины Боба — и он, выскочив, стал так заливисто лаять, бегая по заснеженной полянке туда-сюда, что пес тер-сели неодобрительно, как к юной невоспитанной поросли, гавкнул. Боб унюхал подходящего Бернарда, прибежал здороваться, кататься по снегу, лизать руки, снова кататься. Барон смотрел на это с снисхождением.

— Дурная собака, — наконец, сказал он. — Но это хозяйки, да? Хозяйки всегда балуют и собак, и детей. — Он вздохнул. — И мужей, если любят их.

Еще через полчаса, когда лужайка опустела, а автобусы уехали обратно в Виндерс, перед замком опустились драконы, и с их спин стали спрыгивать серенитки и берманы.

— Ну что, — сказал Ровент. — Пора мне. Неужто сейчас ступлю на землю Бермонта, — прорычал он обрадованно. — Увидимся через неделю, лейтенант? А то и смотри, может сейчас ко мне погостить пойдешь?

— Нет, — ответил Бернард с теплотой и пожал барону руку. — Майор правильно говорит: сначала дело.

И они оба задрали головы и посмотрели на окна покоев Лариди — там стояла она, опираясь ладонями о подоконник и наблюдая за приземляющимися драконами.

— Здесь и брату моему потребуется помощь. А вот закончится война, и обязательно приеду погостить.

— Хорошо, — барон хлопнул его по плечу так, что Берни едва не покачнулся. — До встречи, лейтенант!

Еще через полчаса иностранные отряды стали организовано уходить через открытый Тиверсом телепорт. А Бернард, посмотрев на закрывшееся за серенитками окно прохода, направился к маме — спросить, не нужна ли ей какая помощь с детьми.

* * *

Когда Люк вернулся в Вейн, было уже около одиннадцати вечера. В спальне с открытыми для него окнами, в которую он и залетел, Марину он не нашел. Горничная Мария доложила, что хозяйка пошла гулять с Бобом. И что детей и слуг из дома в Дармоншире уже привезли.

По пути Люк заглянул на третий этаж, в покои к Рите. Она сидела на подоконнике и смотрела на снегопад. Увидела его, отвернулась.

— Почему ты прилетел один? — спросила она тяжело. Люк вздохнул. Еще один личный кризис в его семье.

— У лорда Роберта дела. Но он передавал тебе самые сердечные пожелания и сказал, что залетит на днях и будет рад увидеть тебя.

— Правда? — недоверчиво просияла Рита. И тут же спрятала голову в колени. — Я почему-то глупею рядом с ним, Люк. Веду себя как дурочка.

— Может, ты поговоришь об этом с мамой или Мариной? — деликатно поинтересовался его светлость.

— Я говорила, — глухо ответила сестра. — Мама сказала, что, конечно, надо учиться вести себя как леди, но очарование юношеских порывов никто не отменял. А Марина ответила, что если он не полюбит меня такой, какая я есть, то он меня недостоин.

— И они обе правы, — признал Люк, отступая. Ему все еще очень нелегко давалась роль поверенного в любовных делах.

— Разве ты не должен сейчас обнять меня, чтобы я порыдала на твоей груди? — подозрительно спросила Рита, подняв голову.

— А ты хочешь рыдать? — тоскливо осведомился Люк.

Маргарета прислушалась к себе и тряхнула головой.

— Не очень. А вот сладкого хочу. Ты отпустишь меня в армию, Люк? Там же есть мобильный лазарет, я могу работать при нем, в ставке.

Он покачал головой.

— Это очень плохая идея, Рита.

— Зато Роберт увидит, что я серьезная и не дура, — ответила она резко. И Люк все-таки подошел к ней и обнял. И она затихла, совсем маленькая еще — а уже с почти разбитым сердцем.

— Слушай, — сказал он с неловкостью, — ты сама понимаешь, я вел не очень мудрый образ жизни. Да и сейчас не образец благоразумия. Но одно я знаю точно: ни один человек не стоит того, чтобы доказывать ему, что ты его достойна, Рита, тем более с риском для жизни. Более того, — он усмехнулся, — я уверен, что увидь тебя Тамми в мобильном лазарете, и он сам притащит тебя сюда. Проявит, так сказать, деспотизм.

— Он уважает свободу женщин, — возразила она слабо. — И мой выбор не станет оспаривать.

— А разве тебя не за что уважать и здесь? — спросил Люк. — Ты работала наравне с остальными, ты дежурила, даже роды принимала с доктором Кастером, ты ухаживала за Робертом после ранений. Просто все это не гарантирует любви, сестренка. А если он тебя любит, то будет любить и без доказательств того, как ты смела и отважна. Правда. Ну и еще. Скажи, ты же переживаешь, когда мы с Берни там?

Она нехотя кивнула.

— И мы, и мама, будем так же переживать за тебя. Поэтому, пожалуйста, не надо.

— Ты не запрещаешь? — удивилась она.

— Я не хочу запрещать, — объяснил Люк. — Я хочу, чтобы ты сама умела действовать разумно, Рита.

Он оставил ее есть шоколад и пошел дальше. Замок был тих, замок засыпал.

Из дверей покоев Бернарда вышла горничная с подносом и посудой, и Люк зашел и туда. Берни тоже не спал — и тоже сидел у окна, но распахнутого. И курил.

Люк подошел, достал сигарету.

— Я так и думал, что ты не успеешь уехать в Норбидж, — сказал он. — Приказ об увольнительной пришел раньше?

— Угу, — ответил младший брат, глядя на снег.

— А майор…

— Она дождалась, пока прилетят драконы с ее снайперами и берманами. И ушла на Маль-Серену, навестить родных. Сказала, что вернется.

— Но не к тебе? — понятливо спросил Люк.

— Но не ко мне, — вздохнул Берни. — Тут был Ровент. Мне кажется, нет, я уверен, что они смотрят друг на друга. Знаешь, это ощущение, Люк? Когда вроде и не смотрят. Но все равно все ощущают, что смотрят. И я понимаю, что я могу быть только другом, что она старше, что я для нее малек. Но мне хреново, Люк.

Люк похлопал его по плечу, сочувственно докурил рядом: мужчинам этого достаточно, — и пошел дальше. Леди Лотты в ее покоях не оказалось.

Тогда он заглянул и на второй этаж, в комнаты напротив лазарета, которые раньше были отданы под детский сад. Там, как он и ожидал, он обнаружил маму, сидящую у тусклого фонарика в виде звездочки. Тут же находились пара нянечек. Вокруг в кроватках спали дети.

Люк тихонько прошел к матери, склонился — она поцеловала его в лоб, погладила, улыбаясь и ласково подтолкнула обратно к двери. Простые жесты, означающие вечное материнское «Как я рада, что ты вернулся, потому что я люблю тебя, а теперь иди спать».

В темноте, в свете фонарика она показалась ему невероятно красивой. В ее глазах, после гибели Луциуса навеки тронутых печалью, словно горели звезды, и Люк, будто заразившись пафосом от Тамми, подумал, что в такие минуты, когда женщины смотрят на спящих детей, их глазами смотрит и Мать-Богиня.

Марину он нашел в конюшне — в брюках, свободном платье, розовом пуховике и шапочке, она обнимала Пастуха и что-то шептала ему, а Бобби носился вокруг конюшни, забегая иногда внутрь и слегка подтявкивая. Лаять громко он не решался, хотя видно было, что он очень хотел.

Светильники здесь тоже были тусклы, и шуршал падающий снег. Люк прислонился к косяку на воротах конюшни, подняв воротник пальто и глядя на жену. Она словно помолодела за прошлые сутки, и он вдруг вспомнил, что она гораздо младше его. Совсем девчонка же еще, двадцать три года. Никогда он не ощущал того, что она младше, вот что удивительно. Все это время воспринимал ее на равных, и любила, и терзала его она с силой не меньше, чем его собственная. А сейчас осознал — что в их отношениях и семье он ответственен за все не только потому, что он мужчина, но и потому, что старше.

Главное, Марине про это не говорить.

Его она услышала — в мирной тишине невозможно было не услышать шаги по скрипучему снегу. Улыбнулась, обнимая Пастуха, поцеловала жеребца в умную морду. Тот, умница, даже дышал рядом с ней осторожно и переступал большими копытами.

Тихо-тихо было вокруг и везде на Туре, укрывала небо голубой снежной завесью Луна, а розовая пузатая Марина рядом с жеребцом была так красива, что Люк вдруг почувствовал невозможное стеснение в груди. И моргнул раз, два, стряхивая с ресниц слезы.

Дети еще не появились, но он как воочию увидел, как бегают тут два похожих на него темноволосых пацана, как прячутся в этой конюшне так, как прятался он сам, и выдохнул, боясь спугнуть это будущее. И не желая другого.

Сейчас он был совершенно счастлив. И если ради этого тихого счастья надо будет выиграть свою жизнь обратно и спрятаться от короны, он так и сделает.

* * *

Следующая глава — в понедельник 27.01