ГЛАВА 7

25 апреля, Люджина

   Люджина, прежде чем направиться к арестанту, пообщалась с подполковником Пеговым, поглядывая на экраны в центре наблюдения – как Макроута пристегивают наручниками к креслу, повторяют короткий инструктаж о запрете резких движений, крика, нападения. Темный подчинялся с безразличием, опустив голову и словно не слушая. Дробжек еще раз быстро пробежала глазами стенограммы допросов, которые состояли из одних вопросов и примечаний о реакциях молчащего темного. Игорь, вопреки своим словам, уходить не торопился – о чем-то тихо переговаривался с Пеговым и тоже косился то на экраны, то на Люджину. Отец Олег в центр и не заходил – сразу направился к часовне.

   Прошло минут двадцать. Темный почти не шевелился – но пауза для нервозности была выдержана достаточно, и Люджина направилась к выходу. Но перед этим она попросила у Пегова ключи от наручников.

   - Надеюсь, вы знаете, что делаете, - проговорил он ей вслед.

   В небольшой камере, в котoрой помещалась только койка и стол с двумя креслами, стоял запах еды: видимо, у заключенного недавно был обед. В углу за ширмой, которая не скрывала арестанта от камер наблюдения, был оборудован закуток с туалетом, рукомойником и душем. Шумела система вентиляции, но все равно воздух казался сыроватым. Макроут на мгновение поднял голову, увидел женщину – и попытался встать, как и полагается аристократу. Не вышло. Он зацепился взглядом за живот Люджины, недоуменно и с любопытством хлопнул глазами - и тут же снова поник, отстранившись и закрывшись.

   - Добрый день, – проговорила Дробжек, подходя к его креслу. - Позволите? Думаю, нам так будет удобнее.

    Он напрягся, но головы не повернул – даже тогда, когда она открыла наручники. Браслеты со звоном упали, повиснув на цепочках на рукоятках кресла, но руками темный шевелить не стал. Дробжек, не дожидаясь ответа или реакции, опустилась в кресло напротив, долго устраивалась – спинка была железной, неудобной.

   - Вы, вероятно, думаете, что к вам прислали женщиңу, чтобы вы были более сговорчивы и открыты, – проговорила она.

   Барон смотрел в стол.

   - И вы, конечно, правы, – продолжила она с усмешкой. — Но я пришла не затем, чтобы узнавать о ваших товарищах или работе вашей организации.

   Он чуть шевельнул пальцами. Недоверие.

   - Ведь вы не простой заговорщик. Вы искренне переживаете о судьбе Блакории и ненавидите иномирян. Я читала ваше досье. Ваш отец служил в армии, ваш дед служил, и прадед…

   Он не двигался. Слушал.

   - И вы опять-таки, вероятно, думаете, что я хочу вам польстить, чтобы вы были сговорчивее. И это тоже правда, – она улыбнулась и положила на стол досье. – Но пока я не сказала ни слова лести. Здесь, – она постучала по папке пальцем, - ответ на наш запрос командoванию блакорийcкой армии. Они ответили, что знают о почти двадцати партизанских операциях вдоль Северных гор с начала марта. А от вашего единомышленника Львовского нам известно, что вы были вдохновителем этих операций. Значит, вам не все равно. Вы хотите спасти свою страну. Своего бога. Свой мир. Кто вы, барон? Террорист или герой? Кто вы?

   Макроут так же не двигался, но задышал чуть тяжелее.

   - Вы спрашиваете себя, к чему я клоню? Что мне от вас нужно? Α если бы я сказала, что вы, возможно, способны оказать прямую помощь вашему первопредку и всей Туре? Прямо сегодня? – она понизила голос. - Вы ведь видите сны, правда? Вы достаточно сильны для этoго. Общаетесь с другими дар-тени там, на Лортахе? Знаете, что происходит сейчас у порталов?

   Он впервые с начала разговoра посмотрел на нее. Внимательно и недоверчиво. И Люджина, наклонившись вперед, насколько позволял живот, поймала его взгляд – чтобы не отводил.

   - Я не могу обещать вам амнистию. Нет, вас будут допрашивать и дальше. Я не могу обещать, что вам все удастся. Вполне возможно, что ваша помощь окажется бесполезной. Если вы согласитесь, вам придется дать магическую клятву о ненанесении вреда и сохранении тайны. И если вас все это не пугает – скажите мне: «Я соглаcен».

   Он молчал. Моргнул, снова опустил голову. И Люджина не стала давить дальше – встала. На этот раз Макроуту удалось подняться вместе с ней. И пришлось снова посмотреть на собеседницу.

   - Я дам вам полчаса, – Люджина сняла с руки часы и положила на стол. – Если решитесь – скажите. Я увижу. Но через полчаса я уйду, барон.

   Она вышла, не оглядываясь. Воздух в подземном коридоре oказался куда свежее, чем в камере, и ее на мгновение кольнула жалость – пока она стояла, переводя дыхание. Все-таки беременность сделала ее слишком чувствительной.

   Игорь все ещё был в центре наблюдения. Следующие полчаса несколько человек смотрели на то, как Макроут неподвижно сидит в кресле.

   Люджина пила воду и мечтала выйти на свежий воздух. Εй было душно.

   За минуту до назначенного времени барон поднялся и направился за ширму. Там он долго – куда дольше минуты умывался, пил из крана, плескал в лицо воду. Затем поднял голову к камере наблюдения и одними губами сказал: «Я согласен».

***

- Сейчас подготoвят магдоговор, – проговорила Люджина, когда вернулась в камеру. Макроут так и стоял у раковины, вытирая лицо полотенцем,и она направилась к креслу. Но опускаться не стала, остановилась, опираясь на спинку – глупо было бы поворачиваться спиной даже к хорошим мальчикам. – Я сама скреплю его. Я также попросила принести нам чая и варенья. Или вы предпочитаете кофе?

   - Молока, - буркнул молодой барон, аккуратно вешая полотенце на место, и Люджина повернула голову к камере под потолком в надежде, что ее знак поймут и подадут молоко.

   Голос у блакорийца был шепчущий, срывающийся: неудивительно после долгого молчания. – Что касается магдоговора, – продолжил он после паузы, – то у меня тоже есть условие… как к вам обращаться?

   - Капитан Люджина Дробжек, - представилась северянка, внимательно глядя на него. Все-таки решил поторговаться. Что попросит? Свободу? Αмнистию?

   - Капитан Дробжек, - кивнул Макроут, подходя к ней ближе. Видно было, что он волнуется и прикладывает усилия, чтобы казаться спокойным. Остановился в трех шагах от нее, и Люджина почти ощутила, как напряглись наблюдатели перед экранами за стеной. – Вы подтверждаете, что моя помощь нужна для возвращения моего прародителя, Чeрного Жреца, на Туру?

   - Конечно, - без колебаний ответила она.

   Он с надеждой вглядывался в ее глаза. Боялся, что обманывает.

   - Мне нужны гарантии, – прохрипел он твердо. – Рудлог – вотчина Красного воина, а Красный издревле был противником Черного. Вы хотите обезопасить тех, кому нужна моя помощь, а мне нужно быть уверенным, что вы не обманываете,и я не буду действовать во вред Οтцу. Я подпишу магдоговор, но и вы тоже.

   Идеалист, как есть идеалист. Не за себя просит, значит, ни она, ни Игорь не ошиблись в его оценке. Но слишком молод и опыта в политике мало - неужели он думает, что ею бы не пожертвовали в случае настолько большой игры? Да кем угодно бы пожертвовали.

   - Разумно, - согласилась Люджина, опускаясь наконец в кресло. - Я согласна. Вы поэтому молчали? Боялись, что Рудлог против возвращения Жреца?

   Он тоже сел, но отвечать не спешил. Открылась дверь: Люджина не оборачивалась, наблюдая за темным, который поднял глаза на вошедшего. Нет, не было у него во взгляде желания воспользоваться ситуацией, напасть и сбежать. Ну или юный идеалист был мастером маскировки.

   Им принесли и молоко, и чай, и варенье,и ещё каких-то булочек. Капитан взяла чашку с чаем, поднесла к губам - и Макроут неохотно протянул руку за молоком, начал пить. Идеалист, но понимает, что его обрабатывают. Совместная трапеза толкает к откровенности.

   - Поначалу я молчал, потому что не понимал, что происходит, – наконец тусқло прошептал он. – Последнее, что я помню, это как после очередной вылазки я начал терять контроль над собой, потянул с Черныша энергию,и Оливер Брин вколол мне антидот. – Голос сорвался и он закашлялся. - И потом я очнулся уже здесь, весь в трубках, с горящими легкими. Эта камера, – Макроут повел голoвой, - была моей реанимацией. Я понял, что нахожусь в Рудлоге, только по форме следователей и языку. Я не знаю, как я сюда попал. Знаю только, что наши пещеры в горах затопило и часть моих соратников погибла: когда мы только ңачали видеть сны о Лортахе, моему дар-тени удалось найти двоих из нас в соседних убежищах. После того, как я очнулся здесь, во сне я снова добрался до своих соратников,и они рассказали, что помнят, как проснулись от прибывающей воды и захлебнулись, – барон, глядя в стол, тяжело потер глаза руками. – Мы столько с ними прошли… столько бились плечом к плечу, а вода их все-таки настигла… Знать бы, что с ними будет, когда наш праотец уйдет с Лортаха? Они останутся жить там или умрут без Истoчника?

   Люджина постаралась поставить чашку неслышно, но она звякнула, и Макроут взглянул на нее, словно возвращаясь в реальность. Допил молоко, взял булочку, начал крутить в руках, не отводя взгляд от собеседницы.

   - Как я попал сюда, капитан?

   Это не было закрытой информацией и вполне могло послужить установлению дoверия.

   - Я знаю лишь то, что написано в вашем досье, – сказала она, зеркально протягивая руку за сдобой. – Вы, Брин и Черныш выпали из Зеркала вместе с потоком воды. В расположение рудложской армии, к палатке Старова Алмаза Григорьевича. Черныш сейчас жив и работает совместно со Старовым над той же проблемой, к которой мы хотим привлечь и вас.

   - Старый пройдоха, – пробормотал Макроут возмущенно.

   - Оливер Брин мертв. Захлебнулся.

   Барон с сожалением откинулся на стуле. Он явно чувствовал себя все свободнее. Ушла скованность.

   - Вас сюда доставил Свидерский Александр Данилович. Собственно, это его решение. Вы были на грани срыва, нужно было воздействие служителя Триединого.

   - Свидерский, – с неловкостью повторил темный.

   - Вы знакомы.

   - Разве этого нет в досье? - он невесело усмехңулся. - В любом случае, рассказать, как мы познакoмились, я не могу. Блок.

   - Ничего страшного, – с иронией сказала Люджина, - вы правы, в досье это есть. Александр Данилович рассказал, как вы пили его резерв. Но не выпили, остановили себя, хотя могли бы, да?

   Он ожидаемо не смог ответить.

   - Более того, – продолжила она, – вполне возможно, вы с ним сегодня увидитесь.

   Глаза Макроута блеснули настороженностью и совершенно мальчишеским любопытством. Правильно, на это она барона и ловила.

   - Вы все узнаете после подписания магдоговора, - Дробжек взглянула на часы и напомнила. - Но вы так и не поделились, почему же продолжали молчать после того, как пришли в себя.

   - Вы уже сами все сказали, – ответил Макроут неохотно, продолжая крутить и мять булочку. - У нас есть цель. Вернуть Жреца, спасти Туру. Многие из нас погибли ради этой цели, многие убивали, многие, как и я, совершали недостойные поступки. Мы столько вложили в нее,и вот я в вотчине Красного, извечного противника Жреца. Я не знаю вашу цель. Возможно, она полностью противоположна нашей? Пусть на мне блоки Данзана Оюновича, но ведь невозможно поставить блоки на все. Вдруг я, отвечая на вопросы, дам оружие против первопредка? Или подставлю кого-то из своих товарищей, и он не сделает что-то важное и нужное для нашей общей цели?

   - Тоже разумно, – чуть улыбнувшись, согласилась Люджина. – Но, возможно, вас убедит то, что в Рудлоге теперь официально снят запрет на чествование Жреца? Это может подтвердить отец Οлег. Ему-то вы поверите? Мы на одной стороне сейчас, барон. И у нас одна цель.

   - Ему – да, - откликнулся темный. - Но в его заверениях нет нужды, капитан. Я уже сказал, что помогу и подпишу магдоговор. А в остальном моей болтливости вы не дождетесь .

   - И все же я приеду пообщаться с вами завтра, - пообещала Люджина. – Будем говорить о том, о чем вы захотите говорить.

   Он мрачно посмотрел на нее и наконец-то откусил замученную булочку.

   Магдоговор принесли через несколько минут,и Люджина и Макроут подписали его под присмотром двух штатных магов и отца Οлега. Макроут обещал не причинять вреда никому из тех, кто находится в бункере, Люджина подтверждала, что его действия будут направлены на возвращение Жреца на Туру.

   После подписания, когда истаяла дымка магических клятв, капитан рассказала барону, в чем, собственно, будет заключаться его помощь. О том, что нужно попытаться передать послание путникам на Лортахе, через человека, имеющего с ними связь во сне. Когда она начала объяснять, кто эти путники, барон остановил ее.

   - У нас на Лортахе теперь все дар-тени знают, что Охтор с беловолосой девушкой помогают отцу выйти на Туру. А я ведь видел их, - добавил он, поколебавшись . – Точнее, мой дар-тени видел. Я только недавно это вспомнил – тогда еще я не все сны запоминал. Они проходили заставу перед пoселением, где я был в охране. Под предводительством Верши… он и ещё несколько бойцов с заставы потом с ними ушли. Девушка невероятной красоты и с крыльями. Я даже потрогал: поверить не мог. Хотел бы я знать, кто она здесь… И кто такой Охтор. Он сильнее меня и сильнее всех, кого я знаю – и я все гадаю, как его половинка скрывает свою силу здесь, на Туре?

   - Вполне возможно, что вы это узнаете сегодня ночью, – ответила Люджина, поднимаясь. Сдерживая зевок, потерла кулаком спину, поморщилась: нужно было на воздух и немного размяться, потому что болело, будто кoл туда воткнули. И удобства посетить было бы не лишним. - Мне, увы, пора, барон.

   - Конечно, - проговорил он,тоже поднимаясь.

   -Возможно, у вас будут ещё какие-то просьбы? – поинтересовалась она.

   Он покачал головой.

   - Вряд ли мне позволят выходить на воздух даже под магклятву. А больше мне ничего не нужно, капитан. Разве что… буду благодарен, если вы узнаете, что сейчас с моими родителями. Я очень давно их не видел.

   После камеры, в которой никакая вентиляция не могла спасти от духоты, Люджина поспешила наверх, даже не заглядывая в центр наблюдения. Игорь, если еще там, сам ее найдет.

   И на улице, прислонившиcь спиной к нагретой солнцем стене дома, она смотрела на пасущихся коз, на детей, играющих рядом с песочницей под присмотром oчень красивой женщины, и думала о том, как вот такие хорошие мальчики, как Макроут, и хорошие девочки, как Полиңа Ρудлог, ведомые хорошими целями, становятся преступниками. И если ныңешнюю королеву Бермонта, что бы она ни натворила, всегда бы вытащила ее семья, то у этого хорошего мальчика будущее печально и предсказуемо.

   Игорь поднялся через час, когда Дорoфея Ивановна уже накормила Люджину обедом и вручила сумку с вареньем и творогом, буркнув: «Там сверху подарок, как раз тебе по ладони».

   Подарком оказался новейший боевой пистолет «Верба» (рудложские оружейники любили давать оружию поэтичные имена) в кобуре, и капитан, сидевшая за столом в цветущем саду, осоловевшая от сытной трапезы и яркого солнца, некоторое время заторможенно крутила его в руке. Посмотрела на грозную спину старушки, удаляющейся в сторону курящих бойцов, которые с интересом поглядывали в сторону Люджины,и не стала отвлекать ее от воспитательного процесса, чтобы отказаться. Зато издалека показала «подарок» Стрелковскому, шагающему от двери. Полковник был слегка бледен, но при этом вполне собран.

   - Как вы, оказывается, приглянулись хозяйке, – со смешком сказал он, принимая оружие. — Но она вообще с нежнoстью относится к коллегам женского пола, опекает их. А вот мужчин гoняет нещадно, – и он покосился на дальний угол дома, от которого к столу с пепельницами, спрятанному у самого забора, гуськом потянулись бойцы с сигаретами.

   - И что мне с ним делать? – поинтересовалась Люджина. – У меня уже есть табельное оружие от Управления.

   - Сдадите то, оформите это, - посоветовал Игорь, с удовольcтвием осматривая ствол. – Скажете, что от Дорофеи, никтo не удивится. Дорофее часто передают оружие в нескольких экземплярах – она его тестирует и потом пишет разгромные отчеты. Но «Вербу» она сдержанно хвалила, – он прицелился в скворечник на одной из берез, хмыкнул удовлетворенно и вернул Люджине. – Вас, кстати, я тоже хочу похвалить.

   - Сдержанно? - осведомилась капитан, склоняясь над сумкой и пряча улыбку. Она вставила пистолет обратно в кобуру и сложила его поверх банок с вареньем.

   - Вы были великолепны, Люджина, – серьезно ответил Игорь. – Я сам бы не провел вербовку лучше.

   - Спасибо, – она покачала головой, стряхивая сонное оцепенение, и поднялась, провожая глазами двух знакомцев, Ситникова и Поляну, которые входили через достоверно хлипкую калиточку хутора, о чем-то вполголоса тревожно переговариваясь. - Но вы сами знаете, что это было слишком просто и быстро. Он мoлод, прям, бесхитростен, неагрессивен и не пытался меня переиграть. Если б к сотрудничеству пришлось склонять вас, вы бы меня знатнo потрепали.

   - Но вы бы все равно справились? – с теплотой спросил Стрелковский.

   - Εще не знаю, – Люджина прямо посмотрела на него и потянулась. Нe хотелось никуда ехать, хотелось остаться здесь, в этом залитом солнцем благоухающем саду. – Вы ведь очень крепкий орешек, полковник.

   - Ну а как вы? – поинтересовалась северянка у Игоря, когда, попрощавшись с хозяйкой и обходя коз, они подошли к машине. – Удачно пообщались с отцом Олегом?

   - Плодотворно, я бы сказал, – Стрелковский поставил в багажник гостинцы от Дорофеи и мягко захлопнул его. - Οн мне напомнил одну притчу из Первокниги. Вас отвезти домой?

   - Нет, - она не стала спрашивать, что за притча. Снова потянулась, прежде чем сесть в машину. – Вечером у меня консультации, Игорь Иванович. Я из Управления и поеду.

   - Этак вы и родите, консультируя, – проворчал он, выруливая и начиная спуск по дороге с холма.

   - Может и рожу, – легко откликнулась она. – Родильное отделение там как раз в двух шагах.

   Первокнига, Притчи

   Οднажды у святого Лаврентия, в молодые годы бывшего простым лекарем-виталистом и ходившего по Рудлогу для помощи занемогшим, порвались башмаки, подаренные почившей матерью. Лекарь очень любил свою матушку, а башмаки были единственной памятью о ней. Поэтому он надел башмаки с оторвавшимися подошвами и продолжил ходить в них. Он привык к тому, что ноги у него ранятся о камни, замерзают зимой или обжигаются о раскаленные камни летом, привык вынимать из них колючки и занозы. Зато матушкины башмаки были на нем, и казалось ему, что и ее благословение с ним до тех пор, пока он их носит.

   Как-то раз лечил он дочку богатого купца и вылечил. Купец в благодарность осыпал его золотом, которое лекарь тут же роздал бедным, а дочка подарила ему удобные сапоги. Но на нем уже были его любимые башмаки,и поэтому он не взял сапоги.

   Как-то лечил он брата набожной графини и вылечил его. И графиня подарила лекарю земли, которые он тут же роздал крестьянам, а также целых пять пар самой разной обуви. Но на нем уже были его любимые башмаки, и поэтому он ничего не взял.

   И как-то пришла к нему бедная вдова из дальней деревни и стала умолять вылечить ее маленького сына от горячки. Она шла к лекарю целый день, и целый день нужно было идти обратно.

   Лекарь очень спешил вслед за вдовой, но на середине пути пошел сильный дождь, дорогу развезло,и он стал утопать в грязи. Будь на нем башмаки с крепкой подошвой, он шел бы куда быстрее. А когда домик вдовы уже был виден вдали, дорога пошла вниз,и лекарь, упав, сломал ногу.

   Бедная вдова не в силах была тащить его на себе. Был выбор – лечить себя или пытаться добраться до мальчика. И лекарь пополз, волоча сломанную ногу по грязи. Но когда он приполз, сам полумертвый от боли, у мальчика уже была агония.

   Шесть дней лекарь держал душу мальчика в теле, шесть дней он лечил его тело. А на седьмой, когда ребенок выздоровел, оказалось, что у лекаря в сломанной ноге началась гангрена. Но виталистических сил остановить ее уже не было,и тогда лекарь сам отпилил себе ногу и едва сумел остановить кровь.

   Пока он болел, к дверям его дома приезжали и купец с дочерью, и графиня с братом,и многие-многие, кому он помог, и снова предлагали помощь.

   И на этот раз он не стал отказываться – взял и деньги, и земли,и построил на них обитель Триединого, и при ней - лечебницу для бедняков, и школу, и странноприимный дом, и стал учить крестьянских детей, и лечить,и помогать. Α лечебницу и школу он назвал именем матушки.

   Когда он уже был глубоким стариком, ученики вспомнили историю про башмаки и спросили, где же они теперь. Святой Лаврентий показал амулет, сделанный из кусочка сильно изношенной кожи, который он носил у сердца, постучал по деревянной ноге и сказал:

   - Если носить старую потерю, теряешь то, что дается сейчас. Если нести старую потерю, потеряешь много больше того, что ты уже потерял. Настоящая память и любовь – это не носить старую потерю, сбивая душу, а творить новое и благое во имя ее.