Глава 1

Двадцать девятое марта, Бермонт

Над заснеженной тундрой рассвет только-только начал расстилать свое розоватое покрывало, а старый шаман Тайкахе уже не спал. Старикам мало надо сна, и он под еще зеленоватым от мороза ночным небом задал корм оленям, побеседовал со снежными духами и умиротворенно, как старого друга, послушал далекое стылое море. А сейчас варил воду на очаге, щедрой рукой бросая травы и ягоды в котел и по привычке поглядывая в него: нестабильные стихии всегда давали возможность увидеть о прошлом, настоящем и будущем больше, чем доступно обычному человеку.

Так он узрел, как закрыл медвежий король проход в другой мир, и успокоенно покряхтел – объяснилось вчерашнее утреннее возмущение стихий. А затем увидел, как вкалывали сыну Бера в руку иглу, а тени на снегу показывали, что полдень давно уж прошел.

Нахмурился шаман, поцокал языком и стал мешать ягодный вар, гортанно приговаривая:

– Явись-явись, медвежья жена! Явись-явись, медвежья жена!

И показалась ему в кипящей воде спящая медведица – вот и солнце взошло, полукруг над ней сделало и снова в сумрак ушло, а не проснулась медведица, не обернулась солнечной королевой со смеющимися ласковыми глазами и светлыми, как мех ласки, волосами. Забеспокоился старик, заметался по яранге своей:

– Спит медвежья жена, опять спит! Ай-ай, опять спит!

Схватил полог ее красный свадебный, костяным ножом тонкую полосу отрезал, шесть волос у себя выдернул, с лентой в косицу сплел, заговоры бормоча. Повязал, как браслет, на левую руку, вынул на этот раз две иглы – и загнал одну в одно запястье, а другую в другое.

Исчезли под кожей волшебные иглы, в энергию обета перетекая, ауру королевы к ауре якоря пришивая. Застонал шаман, закричал, словно огнем его объяло, из яранги выскочив, по снегу покатился, корчась, чтобы боль немного притушить. И замер, дыша, как раненый зверь.

Теперь надо, чтобы остальные якоря до конца выдержали, не сломались. Немного игл осталось, да боли в этих иглах много. Ошибся один, а платить болью все будут. Второй ошибки королева не переживет.

Шаман встал на четвереньки, затем поднялся и медленно побрел обратно в ярангу. Надо было собираться в дорогу: не только ему двойную ношу теперь нести, но и тому, кто обет нарушил вольно или невольно. Вкалывать королю по две иглы теперь, а остальным по одной, как прежде, но с болью двойной.

Прежде чем направиться в столицу, нужно было шаману погадать: ждать ли еще врагов на земле Хозяина лесов? И попросить мать-воду, чтобы помогла сестре солнечной королевы выдержать обет до конца. Неизвестно, отзовется ли мать-богиня, хоть и любит она беременных и бережет их. Затаились последнее время боги, ждут, когда их время наступит.

Меньше всего у беспокойной огненной девы игл должно было остаться, но мучений хватит ей с лихвой. Не дай боги скинет – а разве можно ему, Тайкахе, одной рукой лечить, а другой убивать, тем более тех, кто беззащитен еще и не рожден? Нельзя, никак нельзя.

В это же утро полковник и граф Игорь Стрелковский, как обычно, после утреннего душа вкалывал в руку иглу, закрывшись в ванной. В этот раз боль была такой, что он застонал, зашатался, на что-то натыкаясь, пытаясь продышаться и удержаться на ногах. Вокруг грохотало, в глазах было темно – и вдруг его подхватили крепкие руки, и он повис на них, восстанавливая дыхание.

Когда в глазах посветлело, оказалось, что он стоит, ухватившись за взъерошенную Люджину. Она была сонной, ночная рубашка пузырилась на животе – шесть месяцев, как-никак. На полу лежали осколки разбитого им зеркала, а дверь в ванную была выбита вместе с дверной коробкой, и в воздухе кружилась кирпичная пыль.

– Не надо было закрываться, – нервно заявила Дробжек, увидев его изумленный взгляд. – Я со сна забыла, что вы по утрам эти демоновы иглы в себя втыкаете.

Он еще раз взглянул на развороченный дверной проем, покачал головой и, расхохотавшись, схватил Дробжек в охапку и расцеловал.

– Вы спасаете меня с завидной регулярностью, Люджина.

– Судьба у меня такая, видимо, – пробурчала она с напускной сердитостью, под которой скрывала смущение. – В следующий раз занимайтесь этим иглоукалыванием при мне, Игорь Иванович. А то я опять испугаюсь за вас и спросонья, не дай боги, и дом разрушу.

* * *

Несколько дней после закрытия портала Демьян Бермонт провел в виталистическом забытьи, выныривая из него от обжигающей боли, что начиналась в предплечье, охватывала все тело и заставляла корчиться и рычать. Не соображая, король отмахивался, отшвыривая того, кто держал его за руку, и снова засыпал. Иногда он выхватывал взглядом больничный потолок с сияющими лампами, понимал, что находится в лечебном дурмане, и пытался прийти в себя. Не получалось – перед глазами все равно темнело, и он отключался.

Периодически сквозь дрему он слышал разговоры врачей и недовольное ворчание Ольрена Ровента, костерящего своего монарха за неосторожность на чем свет стоит с интонациями сварливой няньки, слышал голос матушки, бормотание виталистов, ощущая, как напитывает его тело энергия, и пытался выговорить вслух вопрос:

– Что с Полиной?

Но губы разжимались едва-едва, раздавался из них сип, забирающий последние силы, – и опять он уходил в сон.

В очередной раз по его телу ударила боль, и Демьян забился, застонал, жадно вдыхая напоенный запахом лекарств воздух. На этот раз дрема была не такой глубокой, и он попытался открыть глаза. Но тут его цепко схватили за вторую руку – и опять покатилась по коже боль, скручивая мышцы и заставляя рычать и отмахиваться.

Но боль прошла, и дрема начала потихоньку отступать. По коже бродила щекотка – будто ее поглаживали перышками, и от щекотки этой прояснялось в голове и восстанавливалось управление телом. В палате пахло травяным сладким дымом и кто-то разговаривал – Демьян узнал Ровента, голос которого то наполнялся такой почтительностью, будто он с первопредком общался, то переходил в раздраженное рычание, узнал и Хиля Свенсена, от которого исходили волны агрессии, и шамана Тайкахе.

– Теперь все время нужно по две иглы колоть, – гортанно говорил Тайкахе. – Должен сейчас проснуться медвежий сын, но если не проснется, завтра до полудня вколешь. И так, пока иглы не кончатся.

– Он и от одной едва к Хозяину лесов не уходит, видящий, – приглушенно отвечал Ровент. – Но если ты говоришь, сделаю.

– Не ты, а я прослежу за этим, – перебивал его Свенсен, – ты больше не нужен, Ровент. Здесь видящий, здесь я. Без тебя иглы вколем. Убирайся!

– Я тут по воле короля, – глухо и упорно рычал линдмор. – Пока сам свой приказ не отменит, не уйду.

– У него никого другого просто не оказалось рядом, – напирал Свенсен. – Или ты думаешь, что искупил свою вину? Его величество волен тебя прощать, а для меня ты все равно предатель. И раз ты в состоянии держать оружие, то в состоянии и бой принять.

– Вот очнется король, и хоть в тот же миг, – огрызался Ровент. – Хотя, сдается мне, ты не за жену бесишься, пусть разродится мягко и будет богиня ей помощницей, а из-за того, что в замке в безопасности зад просиживал, пока я в горах инсектоидов драл!

Свенсен зарычал. В палате запахло адреналином и близкой дракой, и Демьян с усилием открыл глаза – чтобы наткнуться на укоризненный и чуть насмешливый взгляд шамана. Тайкахе в своих пестрых одеждах скромно, поджав ноги, сидел на полу, хотя в палате стояли и стулья, и кресла, и помахивал в сторону короля маленькой перьевой метелочкой. Перед ним дымилась плошка с травой, над которой парил небольшой кувшинчик с водой. Тайкахе махнул последний раз – и убрал метелочку за пояс, и тут же исчезло ощущение щекотки на коже. Спорщики, рычащие друг на друга у дверей, пробуждения короля не замечали – и уже мелькали и клыки, и когти.

– Свенсен, – хрипло позвал Бермонт, преодолевая легкое головокружение и садясь на кровать. Берманы разом развернулись к нему – в агрессивных позах, с желтыми звериными глазами, – и почти синхронно поклонились. – Ровент храбро дрался, – сказал Демьян, – и смыл вину передо мной кровью. Ты же вправе вызвать его на поединок или принять виру за пленение Тарьи, но после войны. Во время войны я междоусобицы не потерплю, накажу обоих.

– Да, мой король, – проворчал Свенсен, опуская глаза. Ровент удовлетворенно рыкнул.

Тайкахе, глядя на них, щурил глаза-щелочки и, что-то шепча, кидал в парящий кувшинчик содержимое разных баночек, выстроенных тут же рядком.

– Ровент, – сдержанно продолжил Демьян. – Ты виноват перед Свенсеном, но он стребует с тебя плату потом. Сейчас знай: он остался в замке, чтобы охранять мою жену и матушку. По-твоему, это недостойное и неважное занятие?

Ровент, до этого победно скалившийся, побагровел и тоже опустил взгляд.

– Нет, мой король.

– Что – нет, Ровент?

– Достойное и важное, мой король! – рявкнул линдмор зло.

– Запомни это. Руку починили тебе?

Ровент покрутил локтем.

– Виталисты потрудились, ваше величество. Вчера гипс сняли.

– Хорошо, – проговорил Демьян. – Благодарю, что исполнил мою просьбу. Оставь мне иглы и можешь возвращаться в свой линд. Позже я позову тебя и других на разговор. Снятие наказания и возвращение всех прав подтверждаю, сегодня же про это объявят в прессе.

– Спасибо, ваше величество, – Ровент отцепил с пояса мешок с иглами, отдал его Демьяну в руки и, поклонившись, вышел.

– На, медвежий сын, выпей, – протянул королю чашку шаман. – Крови много потерял, поможет восстановить.

– Хиль, Полина не просыпалась? – нетерпеливо поинтересовался Демьян, отхлебывая обжигающий напиток. Сразу накатила бодрость, будто выпил крепкого кофе.

– Просыпалась, – доложил Свенсен, уважительно косясь на шаманьи баночки, – но не оборачивалась. Медведицей по двору бродит, ваше величество. Как раньше.

– Тайкахе? – тяжело обратился Бермонт к старику.

Шаман, собирающий утварь в свою котомку, укоризненно поцокал языком.

– Говорил же, медвежий сын, – как солнце встанет над головой, вкалывай, не тяни. Зачем пропустил, эй?

– Виноват. Помоги, видящий.

– Эх, медвежий сын, – прокряхтел старик. – И силен ты, и умен, да самонадеянности в тебе слишком много. Но что делать, и на камне есть трещины. Не хмурься, уже помог, не нужны мне твои просьбы, чтобы ей помогать. Как увидел в воде королеву медведицей, сразу поспешил сюда, день на лыжах шел, день на поезде ехал. В замок пришел, посмотрел на нее – здорова, а потом медведь, – он кивнул в сторону Свенсена, – меня сюда привел. Две иглы теперь каждое утро тебе вкалывать, по одной в каждую руку. И, смотри, не пропусти больше ни одного полудня! Если кто из якорей еще пропустит, не вернется она больше, навсегда в шкуре останется!

– Я прослежу за этим, – пообещал Бермонт. – Когда она снова обернется, Тайкахе?

– Может, и сегодня, – сощурился старик. Демьян поднялся на ноги, покачнулся. – Э-э-э, какой нетерпеливый. – Шаман мягко махнул рукой, в грудь его величества словно теплой ладонью ткнуло, и он сел обратно. – Не спеши, медвежий сын. До полудня еще далеко. Послушай пока, что я увидел. А я тем временем тебя подправлю.

Свенсен замер у двери, но никто его не гнал, а Тайкахе, достав еще скляночки, подошел к королю.

– Сними-ка, – велел, указывая на сорочку, и, когда Бермонт послушался, сунул склянки ему в ладонь и начал проминать его величество острыми и на диво сильными пальцами, словно выправляя покореженные жилы и недавно сросшиеся ткани. От шамана пахло жиром, дымом и травами. – Трижды воскуривал я траву о́сью, позволяющую будущее увидеть, с духами у столба ледяного танцевал, бубном границы времен пробивал… видел я белого змея обезглавленного с тремя язвами огромными на спине. И тигра золотого – зреет на лапе его нарыв, вот-вот лопнет. И сокола красного – взлететь он пытается, но перебиты у сокола оба крыла и раны на них кровоточащие. Тьма с трех сторон и, если поглотит кого-то из великих, снова в землю Бера придет…

Демьян кивал, не перебивая и стараясь даже не дышать, потому что глаза Тайкахе остекленели, стали неподвижными, и вещал он голосом напевным, гортанным, не прекращая зачерпывать пахнущую жухлой листвой мазь из скляночек и больно вдавливать ее в какие-то точки на теле.

– Трижды кидал я кости тюленьи и вопрос задавал: откроется ли на земле Хозяина лесов еще проход в иной мир? Трижды кости сложились в знак «нет», медвежий сын.

– Точно ли это, Тайкахе? – забывшись, спросил Демьян.

– Э-э-эх, – сердито заморгал и закрякал шаман, выходя из транса. Замер, что-то соображая, и продолжил промазывать едва заметный шрам на груди Бермонта, – мое дело тебе рассказать, а уж тебе решать, что делать дальше. Точно я только то сказать могу, что детей тебе поскорее надо, и побольше, медвежий сын. Может, тогда остепенишься и навстречу смерти с такой ретивостью прыгать не будешь. Хозяин лесов степенный, обстоятельный, а Бермонты все рискуют, будто вместо твердого камня в крови то ли огонь, то ли ветер… А удачлив ты так, словно Инлий у тебя первопредком, сколько раз от смерти уходил…

– Разве ты не слышал истории о молодых годах Михаила Бермонта? – с улыбкой спросил Демьян. – Не скажешь сразу, кто был неистовей, он или Иоанн Рудлог.

Его величество слушал старческое ворчание шамана без гнева, почтительно, как слушал бы отца или деда. Тайкахе был вне титулов, а уж в Бермонте и вовсе оставался единственным, кто мог бы пожурить короля без оглядок на статус. И Демьян ценил это. И помнил, как после смерти отца растерянным девятнадцатилетним мальчишкой пришел за советом к Тайкахе. И вышел из яранги, не успев сказать ни слова.

«Придешь после боев», – пробурчал шаман, не вставая с места.

И Демьян пришел второй раз, победив всех линдморов, подтвердив свое право на трон и доказав, что клан Бермонт по-прежнему сильнее остальных. Пришел уже почувствовавшим вкус власти и крови побежденных. Тайкахе встретил его на входе и поклонился, как сыну Хозяина лесов и своему королю.

С тех пор Демьян пусть редко, раз в несколько лет, но навещал старого шамана. Тайкахе к силам своим взывал редко, прямых советов не давал, часто разговаривал на отвлеченные темы, а то и вовсе сидел напротив и попыхивал трубкой, но всегда король выходил от него с созревшим решением.

– О Михаиле слышал, да и видел кое-что, – все так же ворчливо отозвался Тайкахе, затыкая баночки пробками. Его величество покрутил плечами – после шамановых притираний тело казалось наполненным силой и резвостью, как у малого медвежонка.

– Расскажешь? – полюбопытствовал Демьян, бросая взгляд на старающегося выглядеть невозмутимым и незаметным Хиля.

– Ох, медвежий сын, и зачем тебе пересказы слушать, когда ты у самого спросить можешь, – запричитал Тайкахе, хитро блеснув черными узкими глазами. – Приходи к его яблоне с детьми, если война кончится и жену вытащишь. Медвежатам тоже полезно прадеда послушать будет, и ему уважение приятно. Ну, пора мне, – он притопнул, заплясали пестрые лоскуты и кусочки меха на одеждах, мелькнул красный тряпочный браслет на запястье.

– Куда ты? – Демьян встал, прислушался к себе – больше не шатало, тело было послушным. – Не поел, не отдохнул. Будь моим гостем, Тайкахе. Сейчас меня выпишут, вместе в замок поедем.

– Нет, медвежий сын, – покачал головой Тайкахе. – Благодарю, но некогда мне прохлаждаться. У тебя своя забота, у меня своя. В тайге и людям, и зверям, и духам помощь нужна, не люблю надолго их оставлять. Скажи жене, пусть приезжает ко мне летом, как спать перестанет. Я люблю ее, рад буду. А теперь пора, пора…

Демьян вернулся в замок, когда до полудня оставалось еще более двух часов, и, приказав собрать военное совещание, направился во внутренний двор. Полина, растянувшись на боку и вытянув вперед лапы, мирно спала у своей любимой ели на берегу пруда и не отреагировала ни на его появление, ни на поглаживание по холке, ни на низкое рычание с просьбой проснуться.

Демьян еще погладил ее – на душе было тяжело, – пощекотал толстенькую шею и встал. Нужно было успокоить матушку и засвидетельствовать ей свое почтение. Да и дела не могли ждать.

Леди Редьяла уже ждала его на выходе из внутреннего двора, деликатно давая возможность побыть рядом с женой. Невозмутимая и величественная, как всегда, матушка окинула Демьяна внимательным взглядом и почти незаметно с облегчением вздохнула.

– Я горжусь своим сыном и королем Бермонта, – сказала она торжественно, протягивая ему руки. Он склонился, поцеловал их. – И отец бы гордился тобой, Демьян. Мне рассказали, как ты сражался, и отец наверняка с гордостью наблюдал за тобой из небесных чертогов Великого Бера.

Демьян склонил голову, принимая похвалу, и обнял матушку.

– Спасибо, что приглядывала за Полиной, – проговорил он. Леди Редьяла стиснула его с такой силой, что стало ясно, какие переживания скрываются за ее спокойствием и невозмутимостью.

– Она не требует присмотра, – немного укоризненно сказала матушка. – У тебя хорошая жена, Демьян. Ответственная. Люди за это время еще больше полюбили ее. Она посещала больницы, военные части…

– Полина мне писала, – улыбнулся он. – Для нее это забава.

Леди Редьяла с сомнением покачала головой.

– Нрав у нее легкий, но к таким вещам она подходит серьезно. Но что случилось? Почему она перестала просыпаться?

Его величество потер лоб, поморщившись от чувства вины и злости на себя.

– Не успел вовремя вколоть иглу, матушка. Тайкахе обещал, что это поправимо и Полина снова проснется. Может, я неплохой король и боец, – проговорил он глухо, – но пока что муж из меня получается никакой. Плохой я ей муж, вот что случилось.

– Только она считает иначе, – мягко сказала леди Редьяла. – Любит тебя, Демьян. Боги, как она тебя обожает! Нам, берманам, странна и чужда такая яркость чувств, но я бы приняла твою жену только за ее любовь к тебе. Видел бы ты, как горят ее глаза, когда она слушает о твоем детстве и юности или смотрит на портреты. А уж после того, что случилось на свадьбе и позже, я на нее молиться готова. У тебя достойная и хорошая жена, сын. И она понимает, что ты прежде всего правитель, несешь ответственность перед страной и не можешь все время быть рядом.

– Ты утешаешь меня как мать, – снова улыбнулся Демьян.

– Конечно, – величественно кивнула леди Редьяла. – Как мать короля и как жена короля.

Военные при появлении его величества встали, поклонились – и Демьян, поглядывая на тяжелые деревянные часы на каменной стене, велел занимать места и начал совещание. Отчеты зачитывались один за другим, подчиненные докладывали о потерях среди своих и количестве пленных, а Демьян внимательно слушал, задавал вопросы, отдавал распоряжения и при этом следил за стрелкой часов.

Пока король находился в лечебном виталистическом сне, пленных рассортировали и разместили в разных линдах. В замке шли допросы командиров иномирян – Демьяну кратко доложили о результатах и положили перед ним увесистую папку с подробной информацией.

Вокруг закрытого королем прохода в другой мир собирали павших бермонтцев, людей и берманов, и отправляли в родные места, чтобы уже там предать огню. Трупы врагов сжигали прямо на склоне, оперативно, дабы предупредить появление нежити: и так в стране каждый день отмечались случаи поднятия кладбищ и нападений на людей, и только самоотверженная работа служителей Триединого позволяла сдерживать нашествие восставших тварей. По окрестностям долины отлавливали и уничтожали инсектоидов, и это стало огромной проблемой, потому что разбежалось их очень много и уже приходили сообщения о том, что они появлялись у хуторов и окрестных городков, резали стада и нападали на граждан.

От внутренних проблем перешли к делам у соседей. В Йеллоувине, вопреки видениям Тайкахе, проход еще не открылся, и откроется ли, можно было только гадать. В Блакории военные продолжали удерживать северо-восток страны, но все же отступали перед полчищами врагов, пусть медленно. В Рудлоге отсутствовала королева, и куда она делась, пока было непонятно, на Севере и Юге шли кровопролитные бои.

– Можно ожидать, – говорил докладчик, – что первой из наших соседей падет Блакория. При нынешней расстановке сил – в течение месяца-двух. И как только это произойдет, отряды иномирян из Блакории направятся на помощь к своим на Севере Рудлога, потому что в Инляндии усиление не требуется…

– А захватив Север, либо попробуют снова ударить по нам, чтобы не оставлять нас в тылу, либо двинутся на Иоаннесбург и, захватив его, силами двух армий наверняка нападут на нас, – подытожил Демьян. – Благодарю за подробный доклад, У^́льсен. Послушайте теперь меня. Видящий Тайкахе узрел, что на земле Бермонта не будет больше переходов в другой мир.

Военные возбужденно загудели.

– Но всегда остается вероятность ошибки, – продолжил король, – поэтому нельзя расслабляться. Нужно решать, что делать дальше. Окапываться ли и укреплять оборону Бермонта, помня, что, если одолеют соседей, нам не выстоять при всей нашей силе и доблести. Или идти на помощь соседям, чтобы уничтожить на их территории тех, кто хочет прийти к нам – и при этом рисковать тем, что здесь может открыться проход, а часть армии будет за границей… – он взглянул на стену. Часы показывали без пятнадцати двенадцать, и Демьян встал. – Обдумайте это. Продолжим после обеда, господа, – он направился к выходу. Но у самой двери остановился, повернулся. – Ульсен, приготовь доклад о положении дел в Дармоншире.

– Дармоншире, мой король? – удивленно прорычал генерал.

– Да, – нетерпеливо рыкнул Демьян и закрыл за собой дверь.

Он спешил во внутренний двор, и каменные варронты, слившиеся со стенами, обычно сонные и медлительные, удивленно ворочали тяжелыми головами вслед сыну Хозяина лесов, ощущая несвойственные ему волнение и страх. Демьян перед дверями перехватил женское платье из рук дожидающегося его слуги, приказал накрыть в их с Полиной покоях обед и вышел под погодный купол.

Он очень надеялся, что обед не придется есть одному.

Медведица спала так же сладко, как и час назад. Но уши подрагивали, и по телу пробегала дрожь, и дыхание было поверхностным. Она вот-вот должна была проснуться. Но обернется ли?

Часы показали полдень.

– Полина, – позвал Демьян. – Полюш, просыпайся!

Медведица зашевелилась, заворчала, поворачиваясь на живот и потягиваясь. Открыла сонные звериные глаза.

– Обернись, – попросил его величество, поглаживая короткую шерстку у ее носа. Она зевнула, и Демьян рычаще повторил: – Обернись, Полина. Пожалуйста.

Медведица лениво тявкнула, игриво перехватив-прикусив его ладонь, перекатилась через голову – и превратилась в его обнаженную жену. Потерла голубые глаза, подняла взгляд – и с визгом, от которого с елей вспорхнула стайка птиц, а к дальней стене всполошно понеслись зайцы и кабанята, прыгнула Бермонту на шею, обхватив руками и ногами и, конечно, уронив его в траву:

– Демьян, Демьян!

Он смеялся от облегчения и уходящего страха, сжимая ее и щурясь от полуденного солнца, бьющего в глаза, – а Полина то целовала его, то в шутку кусала и сама же хихикала от своего баловства. Прижалась губами к его губам – и он охотно ответил на ее поцелуй, а затем, увлекшись, перевернулся вместе с ней, прижал к траве, не переставая целовать, – пока не почувствовал, как она напряглась, и не отпустил ее. Глаза ее были испуганными – но паника в них вспыхнула и погасла, и Полина, вздохнув, тут же снова обняла его, притянула к себе, заставив прижаться лбом ко лбу.

– Ты всех победил? – спросила она счастливым шепотом. – И вернулся ко мне?

– Да, Полюш, – сказал он, блаженно улыбаясь и чувствуя, как теплеет от ее радости у него на душе. Сел, прижимая ее к себе. Забытое платье лежало на траве, и Демьян, покосившись на него, уткнулся носом Полине в шею и расслабленно задышал.

– А почему больницей пахнет? – подозрительно принюхалась притихшая было Поля. – Демьян!

– Поцарапался во время боя, – усмехнулся Бермонт, ласково водя губами ей по шее, по волосам. – Не волнуйся. Подлечили меня уже, Полина. Ты знаешь, что три дня спала?

– Да? – она удивленно посмотрела по сторонам, словно могла найти подтверждение количеству прошедшего времени. – Почему?

– Моя вина, – тихо сказал Демьян, и зависло в воздухе непроизнесенное виноватое «опять». – Я не успел вколоть иглу до полудня. Тайкахе помог, слава богам.

– Не успел, потому что был ранен? – уточнила Полина. Глаза ее стали серьезными, взрослыми – и сама она превратилась вдруг из смешливой девчонки в сильную дочь Красного.

– Какая разница, Поля. Не успел. Очень виноват перед тобой.

– Большая, – твердо сказала она. – Если для того, чтобы вколоть иглу, тебе нужно было во время боя отвлечься, то правильно, что ты этого не сделал. Лучше бы я осталась медведицей, чем ты бы погиб, Демьян.

– Ты все время меня оправдываешь, Поля, – проговорил он серьезно. – А должна бы сердиться.

– Я и сержусь тому, что ты позволил себя ранить, – ответила она, задрав подбородок. И тут же улыбнулась широко, счастливо, запустила пальцы в его волосы и наставительно потеребила их. – Но я так рада, что ты здесь и цел, и не буду ворчать, как положено жене. Ты ведь расскажешь мне, что там было?

– Конечно, – сказал Бермонт, блаженствуя от движений ее пальцев и чувствуя себя совсем разнежившимся медведем.

– Правда, не знаю, как я восприму информацию на слух. Я уже привыкла к твоим письмам, – рассмеялась она. Смеялась Полина заразительно – и он залюбовался ею, искренней, брызжущей энергией, обнаженной.

– Ты не успеешь отвыкнуть, Поля, – не удержался, воровато ткнулся носом ей в грудь и все же потянулся за платьем, пока жена снова не закаменела от паники.

– Ты опять пойдешь воевать? – посерьезнела Пол, натягивая на себя одежду.

– Да, Поля. Надо. – Демьян встал, подавая ей руку.

– Куда?

– Сначала – на обед, – усмехнулся он. – Хочу насмотреться на тебя и наговориться. А потом ты уйдешь в сон, а я буду решать. Но одно из направлений я точно знаю. Там живет твоя сестра Марина, которая тоже должна доколоть себе иглы, чтобы ты жила. Я обязан обеспечить ей прикрытие.

Пол подошла и крепко обняла его.

– Спасибо, – шепнула она горячо ему на ухо.

– Это только ради тебя, Пол. Не благодари. Мы закрытая страна, и берманы некомфортно себя чувствуют среди жителей других стран, но пора и мне побыть хоть немного мужем и защитником.

– Все равно. Это моя сестра. Спасибо, Демьян.