Глава 10

Вторник, 29 ноября, Иоаннесбург – Маль-Серена апитан Люджина Дробжек первый раз в жизни собиралась на море. Игорь Иванович с раннего утра находился в Управлении, завершал срочные дела, и нужно было приготовиться к одиннадцати, чтобы ехать к телепорту. Все лечебные процедуры провели сжато, виталист обрадовал ее тем, что восстановление подходит к концу. Когда Люджина боролась со сном после сеанса и укладывала вещи, позвонил Тандаджи. – Слушаю, господин полковник, – сказала она, едва удерживаясь, чтобы не зевнуть. – Капитан, – сдержанно проговорил начальник разведуправления, – я ознакомился с вашим отчетом по Стрелковскому. Я согласен с вами, что его душевное состояние крайне неустойчиво. И меня это беспокоит. Я не могу позволить себе потерять специалиста с таким опытом. Помните, о чем мы с вами говорили перед вашим назначением? – Конечно, – спокойно ответила Люджина. – Я делаю, что могу. – Мало делаете, – с суховатым сожалением отметил Тандаджи. – Я жду от вас более активных действий. Лыжи – это прекрасно, но они не уберегут его от срыва. – Говорите прямо, – попросила капитан. Сон от неудобного разговора как рукой сняло. – Что вы приказываете? Реабилитация после выгорания – длительный процесс, полковник. И очень тонкий, нельзя в лоб заставлять человека жить. Это вызывает агрессию и противодействие. – Вы же женщина, – уклончиво ответил тидусс, – вам доступны особые методы убеждения. – Вы предлагаете мне спать с ним? – прямо спросила Люджина. – Извините, господин полковник, но подобные услуги в наш договор не входят. – Мне все равно, как вы добьетесь цели, – ледяным тоном сказал Тандаджи. – Мне нужен на данном месте стабильный человек. Если понадобится добиваться этого привязкой через постель – значит, вы будете действовать именно так. В Управлении нет места сантиментам, капитан Дробжек. Это вопрос государственной безопасности. – Я найду другие способы, – ровно ответила она. – Уверен, что найдете, – почти добродушно произнес тидусс. – Хорошего вам отдыха, Люджина. * * *Маль-Серена встретила Стрелковского и Дробжек теплом, ослепительным солнцем, голубым ясным небом, обилием зелени, запахов и звуков. Им сняли дом в гостиничном комплексе недалеко от дворца царицы. Дом стоял прямо на берегу моря – и Люджина, оглушенная окружающим великолепием, сразу по прибытии пошла к воде и там и застыла, глядя на поблескивающую солнечными пятнами лазурную гладь, шумную, беспокойную, с кружащимися над ней крикливыми чайками, чьи пронзительные голоса так хорошо вплетались в ровный морской гул. Над ослепляющей синей водой парили далекие белоснежные яхты, рыбацкие лодочки и тяжелые, важно и почти незаметно двигающиеся большие корабли. – Дробжек, вы что, плачете? – с недоумением спросил Стрелковский, подходя к ней. Она стояла почти у самой кромки воды – направилась сюда не переодевшись, прямо в грубых ботинках и дорожной одежде, только куртку скинула. – Извините, – пробормотала северянка и ладонью вытерла щеки. – Я никогда не была на море, Игорь Иванович. Это совсем другое, чем по телевизору. Это же счастье! – Вы меня поражаете, – сказал он с мягкой насмешкой, – вы не рыдали во время первых реабилитационных занятий, предпочитая падать в обморок, а здесь вот – пожалуйста. И когда в драке получили синяки и ушибы, тоже не плакали. Она снисходительно посмотрела на него синими глазами, тряхнула вихрами отрастающих волос. – Это совсем другое, Игорь Иванович. – Капитан присела, потрогала воду и стала разуваться. – Смотрите, как красиво. Неужели вы не видите? Это же невозможно выносить, настолько это красиво. А воздух какой! – Она глубоко вздохнула. – Он совсем другой, легкий, вкусный. – Говорят, воздух на Маль-Серене напоен любовью, – сказал Игорь, наблюдая за ней. – Но, по-моему, это ухищрения рекламы. Люджина сняла ботинки, потянула с себя свитер, начала расстегивать рубашку. – Нет. – Она, замерев, снова глубоко вздохнула и закрыла глаза. – Здесь пахнет детством. Как у бабушкиного дома. Или маминого. Когда долго отсутствуешь и возвращаешься домой – туда, где тебя всегда любят и ждут. Да вы сами прислушайтесь к себе, шеф. Подышите. Это какое-то местное волшебство, не иначе. Стрелковский пожал плечами, потянул носом воздух раз, другой. Пахло солью и водорослями, теплым деревом и цветами, какой-то сладкой выпечкой, будто где-то рядом готовили. Пахло действительно необычно… и знакомо. И он вдруг вспомнил этот запах. Ее запах. Сердце заныло, и Игорь поморщился, посмотрел на раздевающуюся напарницу, чтобы отвлечься. Крупная, да, но очень гармонично сложенная, плотно сбитая, с крепкими мышцами. Небольшой живот, крупная грудь, крепкие руки и ноги. Никакой рыхлости, но и не перекачанная – мышцы не бугрятся, тело сдобное, с мягкими линиями. Она потянулась к бюстгальтеру, и Игорь очнулся. – Люджина, – спросил он недоуменно, – что вы делаете? Дробжек с удивлением посмотрела на него. – Плавать пойду, Игорь Иванович. Она уже расстегнула застежку и теперь, после его вопроса, застыла со спущенными лямками. – Без одежды? Капитан моргнула, что-то соображая, и вдруг отчаянно покраснела. Всем телом. От груди до пальцев на ногах. – Тут все купаются голышом, шеф, – объяснила она сипло, – сами посмотрите. Я думала, тут так принято, как у нас на Севере. Она быстро, суетливо застегнула белье, схватила с песка рубашку, прижала к себе. – Вам неудобно, да? Извините. Он оглянулся и выругался про себя. По всему побережью мелькали обнаженные тела, шагах в тридцати от них пляж был заполнен отдыхающими, и никто не стеснялся. – Тут главное, что вам удобно, – произнес полковник. – Не обращайте на меня внимания. Я слишком долго был оторван от мира. Она все еще стояла и настороженно смотрела на него. И он почувствовал себя так, будто испортил ребенку праздник. – Люджина, черт побери, – ругнулся Стрелковский, – раздевайтесь – и в воду! – Хорошо, шеф, – она неохотно опустила рубашку и все-таки отвернулась, снимая белье. – Вы со мной? – спросила она через плечо. Сзади она тоже была крупной. И очень женственной. – Нет, – сказал Игорь, – я позже к вам присоединюсь. Сейчас распоряжусь насчет обеда. Дробжек уже заходила в море. Не привыкая, сразу нырнула и поплыла, мощно рассекая воду. Пока она купалась, он успел созвониться с Тандаджи и получить от посла Рудлога на Маль-Серене расписание встреч – прием у царицы там не значился. – Будьте готовы, – попросил Игоря Ивановича посол, – если выдастся окно в ее расписании, вас сразу пригласят. Через три часа предстояла первая встреча – с серенитской коллегой. Приезд на остров был неофициальный, но должность обязывала: не будучи в отпуске, Стрелковский не мог просто так тут появиться, надо было нанести визит вежливости, обсудить взаимодействие. Дробжек уплыла очень далеко, и он поглядывал в окно не без беспокойства. Наконец надел плавки и вышел к берегу. Вода была прохладной – все-таки декабрь на пороге, – но вполне терпимой. Полковник немного поплавал на мелководье, разогреваясь, затем устремился к напарнице. Рядом с ней кипели какие-то буруны, и он, подплыв, с удивлением увидел вокруг Люджины серые и блестящие остроносые морды. Дельфины? И большие, в длину точно больше и него, и Дробжек. – Они такие умницы, – радостно крикнула она ему, – такие игривые. Смотрите! – Капитан обхватила одного «умника» обеими руками и скомандовала: – Ныряй! Тот что-то запищал, заплясал, дергая хвостом, проплыл с ней немного и скрылся под водой. Игорь нырнул следом – там, в зеленоватой толще, почти не виднелось дна, и метрах в двух от поверхности плыл среди своих собратьев дельфин и крепко держалась за него обнаженная женщина. И это было красиво. Стрелковский вынырнул: рядом скользнул шершавый бок, с другой стороны второй – и ему в ладони начали тыкаться, как котята, поблескивая черными хитрыми глазами. – Мне нечем вас угостить. Нет еды, – сказал Игорь со смехом, – уж извините. Через несколько минут он смеялся так, что его слышали, наверное, по всему побережью – один из его новых друзей уплыл и вернулся, держа в пасти слабо трепыхающуюся и истекающую бурой кровью крупную рыбину. Видимо, решил покормить голодного человека, у которого нет еды. Игорь отказался, хоть и предлагали настойчиво, и дельфин сам с удовольствием заглотил все, периодически фыркая водой – глупый человек, вкусно же! Дробжек ныряла неподалеку, затем просто расслабленно лежала на воде, лицом к солнцу, а Игорь все плавал вокруг – под него подныривали, с ним пытались играть. Ну чисто дети, морские любопытные и непуганые дети. – Обед нас уже ждет, – крикнул он напарнице. – Давайте на берег! – Не хочу, – лениво отозвалась она. Но все-таки погладила ближайшего нового друга по шкурке и поплыла обратно. И прямо голышом, подхватив оставленные вещи, ушла в дом. – У вас что, нет ничего полегче надеть? – спросил он, когда капитан вышла к обеду в домашних штанах и рубашке. – Откуда? – ответила северянка коротко. – Я бы не успела ничего купить, вы очень поздно сообщили. – Садитесь за стол, – пригласил Стрелковский. Там, на больших тарелках, дымилась свежеподжаренная рыба, рядом стояли салаты, теплые лепешки, какие-то соусы. – Я скоро ухожу. Вызовите такси, – он кивнул на телефон, – и в магазин. Вы тепловой удар получите в зимней одежде. Деньги я оставлю, обменяете, хотя тут и за руди продают. И не спорьте, – скомандовал он, видя, как хмурится Люджина, – это все оплатят в Управлении. – У меня будут какие-то задачи, Игорь Иванович? – поинтересовалась капитан, даже не став спорить по поводу денег. Хотя ей, очевидно, было неприятно. – Ваша задача – отдыхать. – Полковник взял вилку, подцепил кусочек рыбы. – Если вы понадобитесь, я вам сообщу. А вечером, если захотите, проведу по городу. Здесь есть на что посмотреть. * * *Встреча с Даре́ией Адами́иди, курирующей внешнюю разведку Маль-Серены, прошла плодотворно и спокойно. Игорь Иванович заверил, что никакой другой цели, кроме короткого приема у царицы, у него нет и что вопрос никак не связан с двусторонними отношениями, а скорее, это частная консультация, за которую он будет очень благодарен. Договорился о совместном мониторинге системы взаимного оперативного оповещения, подписал декларацию о намерениях, в которой обе стороны отметили стремление работать не во вред странам друг друга, и оставил коллегу в прекрасном настроении. Сам он поспешил уйти. Находиться рядом с высшей серениткой было почти невыносимо – ее присутствие ощущалось как нежные женские ладони, оглаживающие тело, и мысли постоянно сворачивали куда-то не туда. И запах, который Стрелковский почувствовал на берегу, здесь был ощутимее и прорывался и сквозь благоухание цветов, и аромат травы. К чести госпожи Адамииди, она не пользовалась даром сенсуалистки специально, но фон вокруг нее, как и вокруг еще нескольких знатнейших аристократок острова, был такой чувственный и призывный, что удерживать каменное лицо, не допускать суетливости рук и не отводить глаза было очень трудно. Сердце опять болело, успокаиваясь по мере того, как он отъезжал от вотчины генерала Адамииди, и вскоре остался лишь отголосок боли и тоски, никуда, впрочем, деваться не собирающийся. * * *Дом был пуст. Опускались ранние сумерки, пляжи обезлюдели и от воды дул уже довольно прохладный ветерок, а Дробжек все плавала – Игорь то и дело поглядывал в сторону моря, пока вдоль побережья не зажглись фонари и за их светом стало невозможно что-либо разглядеть. Игорь почти собрался плыть за напарницей, когда она наконец вышла на берег, взяла с песка полотенце и стала энергично вытираться. Он вдруг понял, что ему любопытно за ней наблюдать. В ней не было ни томности, ни плавности, и растиралась она по-мужски коротко, резко, ей не были свойственны типично женская мимика и жесты: прикоснуться к себе, словно привлекая внимание, нарочно опустить глаза, надуть губы. Все очень естественно. И сейчас – он точно знал это – Люджина купалась голышом не для того, чтобы соблазнить его или продемонстрировать тело. В ней совсем не было хитрости и лукавства. Капитан подняла голову, посмотрела в окно – и Игорь приглашающе помахал рукой. Давайте домой, Люджина. – Не устали? – спросил Стрелковский, когда она вышла после душа, одетая в какой-то странный сарафанчик. Хотя нет, это же хитон. Кусок ткани на застежках. Едва закрывающий грудь, оголяющий плечи, голубой, чуть ниже колена, легкий. Даже легкомысленный. – Нет. – Люджина поймала его взгляд, смутилась. – У них тут странная одежда, да? Я зашла в лавку неподалеку, там только на манекенах такие платья. А хозяйка так меня обработала, что я даже рот открыть не успела, – предложила местную нугу и, пока я жевала, схватила ткань, обмотала вокруг меня, быстро вшила застежки на плечи и потребовала денег. Игорь рассмеялся. – Вы идеальная жертва туристического сектора. Но не расстраивайтесь, очень симпатично. Ну что, пойдем в город? И поужинаем там? Я покажу вам отличный ресторанчик. Или сюда закажем? – Как решите, – с неловкостью сказала Дробжек. – А гулять пойдем. Жаль, фотоаппарата нет. Маме бы показала. Она тоже никогда не видела моря, Игорь Иванович. На выходе из гостиничного комплекса Стрелковский купил напарнице фотоаппарат. – Для дела пригодится, – отмел он все ее возражения. – Считайте, что он ведомственный. * * *Они долго, пока не проголодались до чертиков, гуляли по старому центру Терлассы с его утопающими в зелени невысокими домами, храмами и каналами, громкими людьми, толпами туристов, фотографирующих всё подряд, и то и дело проезжающими мимо конскими упряжками. Автомобилям въезд в центр был запрещен. Люджина захотела было посмотреть на сады царского музея, но они оказались уже закрыты. – Завтра сходим, если получится, – успокоил ее Игорь Иванович. – Там и экспозиция прекрасная. Или посетите самостоятельно, если я занят буду. Она подозрительно взглянула на него. – Командир, а зачем вы вообще меня сюда взяли? Я ведь вам тут не нужна. – Для компании, капитан, – легко ответил Стрелковский. – Да и море вам полезно. Кстати, вот и ресторанчик. – Они подошли к широкой беседке, построенной вплотную к дому, в которой играла местная веселенькая музыка. Сильно пахло специями, свежими овощами, жареным мясом и рыбой. Стены беседки были увиты лозой, а внутри как-то хаотично стояли столы, покрытые светлыми скатертями. Ресторан был почти заполнен. С потолка свисали зеленые плети, у стен стояли кувшины, стопки глиняной посуды. Игорь огляделся. – Надо же, за пятнадцать лет ничего не изменилось. К ним тут же подошел веселый и говорливый пожилой мужчина, в переднике, стройный, но с седеющими волосами. Представился как муж хозяйки – сама она колдовала за широким окном, на кухне, и все посетители могли наблюдать, как дружно и слаженно работают повара. Хозяин провел гостей к столу, усадил Люджину, осыпая ее комплиментами, лихо налил в бокалы красного вина из странного кувшина, стеклянного, похожего на высокий чайник с длинным тонким носиком. Этот кувшин он поставил на плечо – Дробжек наблюдала за ним с изумлением, как за фокусником, – и лил прямо оттуда, и попал ведь, и никаких брызг на белоснежной скатерти! – Кровь морского коня, – пояснил серенит, активно жестикулируя свободной рукой, – лучшее вино во всем мире! Греет тело, освежает чувства! В нем – сила нашей земли. Попробуйте, госпожа! Люджина, улыбаясь, отпила из бокала, посмотрела на мужа хозяйки с восторгом и сделала еще несколько глотков. – О, госпожа оценила! – разливался соловьем мужчина. – Тогда оставлю вам это, – он снял кувшин с плеча. – И, если пожелаете, мы можем продать несколько бутылок с собой, – серенит рубанул рукой, словно не в силах справиться с эмоциями. – Будете пить у себя в стране и вспоминать родину Богини и меня, скромного слугу вашего, Ифа́ла! О! Я совсем вас заговорил, друзья! К вину рекомендую козью вырезку и мягкий сыр, а также чудесный печеный картофель. Ну не картофель, а нежнейшее масло, госпожа, – такой он сливочный! Капитан смотрела огромными растерянными глазами. И Стрелковский вдруг ощутил, что тоже испытывает нечто, похожее на изумление и растерянность. Будто напарница заражала его своими чувствами. – Несите всё, – согласился Игорь, – всё попробуем. – Он такой необычный, – после недолгого молчания сказала Люджина. – Здесь все необычное, – усмехнулся Стрелковский, – сами увидите. Мясо подавали прямо на толстеньких чугунных сковородках, шкворчащее, пахнущее так, что голова кружилась. Поставили большое блюдо с зеленью, глубокую глиняную миску с молодым картофелем, сваренным прямо в кожуре и залитым маслом. Снова принесли вина. – Его едят прямо так, – сказал Игорь Иванович. – Не чистят. – У нас так же, – весело сообщила Люджина. Глаза ее блестели. Вино явно пришлось северянке по вкусу. Ужин медленно перетек в вечер серенитских песен. Собравшиеся компании раз за разом заводили песни: то длинные и заунывные, то веселые, под которые поющие хлопали себя по коленям. После каждой песни гости дружно кричали: «Хо́йя!» – и поднимали бокалы в сторону хозяйки, хлопочущей на кухне. Та с достоинством складывала руки на груди, кивала и улыбалась. Вокруг так много говорили, так активно жестикулировали и смеялись, что Люджина почти оглохла. И сильно опьянела. Обратно их доставило такси – и она, пошатываясь, сразу пошла на берег и стала раздеваться. – Не стоит в воду после алкоголя, – крикнул Игорь, занося в дом купленные бутылки. – Мне надо освежиться! – крикнула Люджина в ответ. И побрела в воду. Стрелковский выругался, взял огромное полотенце и направился к морю. В темноте Дробжек плескалась как большая лошадь – видно ее было смутно, зато слышно хорошо. Она фыркала, вздыхала, выныривала из-под воды с шумными вздохами, снова отфыркивалась. И звучало это очень забавно. – Спасибо, – пробормотала она, когда вышла и увидела, что начальник протягивает ей полотенце. Быстро вытерла волосы, укуталась и села прямо на песок. – Дробжек, – сказал Стрелковский терпеливо, – в доме есть прекрасные диваны. – Не ругайтесь, Игорь Иванович, – пьяно проговорила капитан. – Посидите со мной. Послушайте. Так шумит. Как песня. Стрелковский покачал головой, но на песок рядом сел. То ли капитан не пила до сих пор, то ли местный воздух не только на него оказывает странное воздействие. – Вы оставите меня при себе, шеф? – спросила Люджина, чуть повернув голову. – Если захотите, – ровно ответил Игорь. – Вы же оперативник, боевой маг, капитан. А мне предстоит скучная работа. Бумаги, отчеты, помощь в обустройстве дел в отделе. Опыта у вас в этом нет. Так что подумайте. Я могу дать вам в напарники опытного оперативника, с которым точно сработаетесь. – Подумаю, – сказала она. Снова замолчали. Ветерок шуршал по песку, по обнаженным плечам Дробжек; море, казалось, шумело все более гулко и торжественно, хотя волны не менялись – все так же набегали на берег чуть наискосок, оставляя белые хлопья пены. – Кстати, – вспомнил Игорь, – давно хотел спросить. Вы ведь пишете Тандаджи отчеты о моем психическом здоровье, капитан? – Пишу, – ответила она, с укоризной глянув на собеседника, портящего такой вечер. – Вам это неприятно? – Успокойтесь, Дробжек, – сказал Стрелковский, – понятно, что Майло не мог оставить меня без наблюдения. Я бы на его месте человека с моим анамнезом вообще к Управлению не допустил. – Я не знаю ваш анамнез, – четко проговорила она, стараясь не запнуться. – Я знаю, что вы один из достойнейших людей во всем мире, полковник. – Вы глубоко заблуждаетесь, – с горечью произнес Игорь и замолчал, глядя в темное море. – Что бы вы сказали, если бы узнали, что я убивал? Без суда и следствия, Дробжек? – Значит, эти люди заслужили, – ответила капитан, ни секунды не сомневаясь. – Странный ответ для представителя закона. – Стрелковский опустился на песок, откинулся на локти. Она пожала плечами, укуталась в полотенце сильнее. И словно решилась: – Я тоже убивала без суда, Игорь Иванович. Один из рецидивистов сбежал с поселения. Дошел до ближайшего хутора. Там оставались хозяйка с ребенком. Ребенок спрятался, а женщина… – Дробжек сглотнула. – Я его расстреляла, шеф. Хоть он сам вышел сдаваться. Посмотрела на это… и просто не смогла вынести, чтобы он жил. – Вас не отдали под трибунал? – удивился он. – Ребята никому ничего не сказали, – глухо ответила капитан. – И я не жалею. А вы жалеете? – Нет, – сказал он после недолгого молчания. – Нет. Море шумело, сглаживая тревожность момента, умиротворяя память. – И каков же ваш вердикт по поводу моего психологического состояния, Люджина? – с насмешливыми нотками спросил Игорь через несколько мгновений. – Ваша психика неустойчива, полковник, вы находитесь в состоянии глубокой депрессии, – отчеканила капитан. – Но при этом внимательны, сдержанны, точны, очень профессиональны. Ваши психологические проблемы на работе пока никак не сказываются. Но решать их необходимо. – И как же предлагается их решать? – полюбопытствовал Стрелковский. – Ну зачем вы издеваетесь, Игорь Иванович, – обвиняюще сказала Дробжек и встала, покачнувшись. – Как, как. Как будто сами не знаете. Лекарства, спорт, отдых, женщины. Побольше впечатлений. Психотерапевт. На которого вы не согласитесь, полагаю. – Правильно полагаете, – подтвердил Стрелковский. – А надо бы, – заявила Люджина и пошла к дому. Он усмехнулся, подобрал ее платье, босоножки и двинулся за ней. Они сразу разошлись спать по своим комнатам. И день можно было бы назвать почти счастливым, если бы не этот всепроникающий запах. Запах потерянного счастья, вкус женщины, которой больше нет. Игорь ощущал его на своих губах, чувствовал в солоноватом ветре, играющем занавесками у распахнутого окна, слышал в ровном океаническом рокоте ее голос. К середине ночи он извелся так, что взял из бара бутылку виски и выпил ее. И уснул беспокойным и пьяным сном. * * *С утра позвонил посол и сообщил, что царица готова уделить гостю из Рудлога пятнадцать минут через два часа и что нужно срочно собираться во дворец. Голова гудела, Игорь мрачно глядел с веранды на возвращающуюся с утреннего купания Дробжек и пил кофе. – У вас глаза такие, будто это вы вчера напились, а не я, – сказала одетая в очередной легкомысленный хитон капитан, садясь рядом с ним на стул. – Вам нужна помощь? – Умеете убирать похмелье? – сумрачно поинтересовался Стрелковский, не пускаясь в объяснения. – Мне скоро выезжать на встречу, а я еще не отошел. – Полностью не уберу, увы, – сочувственно произнесла напарница. – У меня другая специализация, да и сил недостаточно. Но облегчить состояние могу. – Дробжек протянула руку, сжала его ладонь, прислушалась. – И не пейте кофе, он обезвоживает. Только воду. Готовы? Полковник кивнул, отчего вокруг все снова заплясало и закружилось. Люджина закусила губу, закрыла глаза – и его вдруг бросило в жар, голова затрещала так, что он сжал зубы, только чтобы не взвыть от боли, горло мгновенно запершило, пересохло, по лицу покатился пот. Сосредоточившись на своих ощущениях, Игорь не сразу обратил внимание на то, что капитан становится все бледнее, и руки ее, прохладные, уже почти посинели. Но ладони его она упорно не отпускала. – Люджина, стоп, – просипел он. – Хватит. Мне уже лучше. Дробжек открыла глаза и вдруг закатила их и осела в кресле. Упала в обморок. Пришлось, чертыхаясь и ругая себя, тащить ее в дом – слабость все еще была при нем, как и легкое похмелье, и одежда воняла алкогольным по́том, но хотя бы голова стала ясной, – затем приводить напарницу в сознание, делать большую кружку чая с сахаром и настаивать на том, чтобы Люджина при нем съела целую плитку шоколада. Параллельно Игорь жадно глотал воду, благо в доме был запас бутилированной. Все глотал, и глотал, и не мог остановиться. – Больше так не делайте, капитан, – приказал Стрелковский, когда Люджина наконец порозовела. – В паре всегда должен быть кто-то дееспособный, нельзя помогать другому в ущерб себе. В боевой ситуации это означает смерть обоих. Мне нужно было чуть-чуть помочь, а не действовать на пределе сил. – Ну мы же не в бою, Игорь Иванович, – тихо сказала капитан, опустошая уже вторую чашку чая. Сахара она намешала столько, что это уже должен был быть не чай с сахаром, а сахар с чаем, и еще с удовольствием закусывала сладкими сушеными финиками. – У вас важная встреча. И, – она потянула носом воздух, – идите-ка вы в душ, шеф. Несет от вас, простите, как в казарме после пьянки. И съесть перед встречей что-то нужно, только ничего сладкого – сахар усиливает похмелье. – Спасибо за заботу, капитан, – усмехнулся Стрелковский и ушел в свою комнату. – Не за что, – пробормотала Дробжек в чашку и со стоном растянулась на тахте. Все болело, и слабая она была, как младенец, руки дрожали, мышцы тянуло. Когда полковник вернулся в гостиную, Люджина уже спала. Ноги, чуть тронутые загаром, она подтянула к себе, обхватила тело руками и все еще казалась бледненькой в синеву. Он подумал и укрыл ее пледом. Пусть греется. Посольский автомобиль довез начальника внешней разведки Рудлога до дворца. И опять по мере приближения к резиденции царицы Маль-Серены начало ныть сердце и руки стали неметь от расходящейся по телу темной тоски. Игорь открыл окно, подставив лицо бьющему навстречу ветру, и стал глубоко, размеренно вдыхать и выдыхать. Все это очень походило на панический приступ. Его уже ждали. Строгая женщина в светлом костюме поприветствовала приехавшего и проводила его в зал, где ему предстояло ожидать царицу. Дворец Иппоталии был легок и прекрасен. Очень много света и солнца, высокие окна с видом на невыносимо сияющее, свежее море. Небольшой зал для маленьких делегаций, где по стенам развешаны фотографии с разных встреч. Игорь увидел среди них и королеву Ирину – и начал переходить от одной фотографии к другой, лихорадочно выискивая ее изображения. Вот его королева совсем молодая, рядом с Иппоталией – они что-то подписывают, склонившись над столом, за их спинами стоят секретари с папками. Вот бал по случаю третьей свадьбы царицы, сфотографирована вся монаршая ложа – и Ирина там, прекрасная, далекая, рядом со Святославом Федоровичем. Вот открытие Центра рудложского языка в Терлассе и королева за два года до переворота. Такая же, какой он ее запомнил: с льняными волосами, резким поворотом головы и линией плеч и упрямым подбородком – и одновременно такая мягкая, желанная и слабая… Сердце заходилось в тоске, и хотелось выть. Мягко скрипнула дверь. Игорь оглянулся, поклонился, чувствуя, как обволакивает его теплая, мощная аура любви и как становится еще больнее. – Ваше величество, – сказал он четко, – благодарю вас за то, что согласились уделить мне время. – Жаль, что я не смогу выделить его побольше, – с улыбкой ответила Иппоталия. Серые глаза ее были тревожными. – Садитесь, граф, прошу. Что привело вас ко мне? – Госпожа, – Игорь кашлянул и тут же выругался про себя, вытянулся, восстанавливая контроль. Не время, не время! Иппоталия сидела рядом и терпеливо, ласково смотрела на него. Затем вдруг протянула руку, коснулась его ладони – и на него опустился блаженный покой. – Спасибо, – произнес Игорь просто. – Это, увы, ненадолго, да и неэтично с моей стороны вмешиваться без вашего согласия, – прошелестела владычица Маль-Серены. Голос ее менялся, снова становился человеческим. – Но в вас столько боли, полковник, что это невыносимо. Я, – царица задумалась, – я могу вам помочь. Убрать ее. Навсегда. – Я не за этим приехал, ваше величество, – деликатно проговорил Стрелковский. – Кто знает, кто знает. – Царица смотрела на него своими прекрасными серыми глазами, похожими на дождь за запотевшим стеклом, и ему становилось страшно – потому что смотрела она прямо в него, во все его отчаяние и безнадежность, во всю нетерпимость к этому миру, который смеет жить, когда ее нет. – А я ведь помню вас, – вдруг сказала Иппоталия, и понятно стало, что она имеет в виду не встречи, которых было достаточно, а нечто другое. – Вы были таким ярким и так пылали, что находиться рядом было удовольствием. А сейчас выжжено все. Подчистую. Одна ниточка любви, которая привязывает вас к этому миру. Не будь ее – и вас бы не было. Когда человеку некого любить, он умирает, полковник, – ласково объяснила она, как несмышленышу. – Может, и к лучшему, – с трудом произнес Игорь. – Прошу вас, ваше величество, не гневайтесь, но… не надо об этом. И помогать мне не надо. Эта боль… она все, что у меня осталось. – Я вас понимаю, – грустно проговорила прекрасная царица. В серых глазах он увидел отражение своей тоски – будто она приняла ее и пережила за него. И понимание увидел. Невысказанное – но дочь Синей Богини знала, кто был для него солнцем и всем миром. И по сути своей не могла не сопереживать. – Но все же, Игорь Иванович, я могу это сделать. И я сделаю, если вы придете ко мне и попросите. Запомните это. Он кивнул и опустил глаза. – Ну, к делу, – строго перевела тему Иппоталия. – Что за срочный вопрос, граф Стрелковский? – Ваше величество, – начал он, послушно переключаясь, – я участвую в расследовании недавней попытки переворота в Рудлоге. И связанного с ней переворота семилетней давности. По всему выходит, что эти события – звенья одной цепи с заказами на похищение коронационной подвески у короля Бермонта и появлением тха-охонга на дне рождения королевы Василины, а также попыткой убийства всех монархов континента. Я уверен, что существует международная организованная группа, которая стоит за всеми этими происшествиями. Царица задумчиво кивала. – Я знаю, что ведется и международное расследование, – продолжал Игорь, – но оно буксует. И по тем же причинам, что следствие на местах. Главный вопрос – цель. Какова цель заговорщиков? К сожалению, свидетели и участники ничего конкретного сказать не могут, а те, кто мог бы пролить свет на причины своих действий, мертвы. И я прошу вас о помощи. Синяя Богиня милостива и отзывчива, в отличие от ее братьев, и ответит своей дочери. Я бы не осмелился просить вас об этом, но, боюсь, это касается не только Рудлога, но и всего мира. Нам жизненно необходимо понимать цель действий международных заговорщиков, чтобы успешно и сообща противодействовать им. Царица тяжело вздохнула и поднялась. Стрелковский встал вслед за ней. – Я спрошу, Игорь Иванович. Сегодня ночью. Но… обычно Великая Мать сама говорит мне то, что я должна знать и что она может сказать. Если не сказала до сих пор – значит, мы можем узнать это сами, не тратя ее силы. Но не буду убивать в вас надежду. Идите. Я позову вас, каким бы ни был ответ. – Благодарю, – произнес Стрелковский. – Идите, – грустно повторила Иппоталия. И он, уже выйдя за дверь и шагая по коридорам солнечного дворца, все еще видел всепонимающий и разделяющий его тоску взгляд прекрасной царицы. Дробжек опять была в воде – кто бы сомневался. Игорь заказал обед, позвонил послу и поблагодарил за организацию встречи. Внутри было пусто и непривычно. Будто он потерялся. Будто падал неизвестно куда. Полковник уже и пообедал, и принял несколько звонков от подчиненных, а напарница все плавала. Наконец, не выдержав, он переоделся и пошел в яркое, зовущее море. Боль вернулась, когда он уже наплавался и выходил из воды – за ним брела счастливая Дробжек, сжимающая в руках какого-то несчастного, умудрившегося попасться ей краба. На берегу она долго рассматривала жителя моря, а потом отпустила его в воду. Игорь вытирался и отстраненно наблюдал за ней. Если бы не необходимость ожидать ответа царицы, он бы тотчас собрался и уехал. Здесь было слишком тяжело. Стрелковский очнулся, когда понял, что Люджина что-то спрашивает у него. – Что? – переспросил он. – Вы обещали мне музей, – невозмутимо повторила она. – Мы ведь успеем еще? – Я думал, вас от моря не оттянуть, – усмехнулся Игорь. – Ну нет, – заявила капитан, – я хочу есть и хочу прикоснуться к прекрасному. А поплавать можно и вечером. Вы как себя чувствуете, Игорь Иванович? – неожиданно спросила напарница. – Все еще плохо? На вас лица нет. Давайте я опять вас полечу? – Полечили уже до обморока, – ответил он грубовато. – Не переживайте, капитан, я в порядке. Обед вас ждет, а потом, так уж и быть, в музей. * * *Царский музей Терлассы занимал огромное пространство. Он был окружен садами, тенистыми, прохладными, с забавными скульптурами из цветов, повторяющими экспонаты выставки, с кучей детишек, носящихся по аллеям, и прогуливающимися семейными парами. И массой туристов – куда же без них. Сам музей был так же светел, как дворец, но от солнца картины и скульптуры берегли, не допуская прямых солнечных лучей. Неутомимая Люджина обошла все, что могла, и так искренне восхищалась, с таким восторгом замирала перед очередным шедевром, что наблюдать за ней, несмотря на ноющее сердце и возвращающуюся волнами тоску, было одно удовольствие. Игорь отстал от нее на десяток шагов; выставку он рассматривал невнимательно. Любителем искусства Стрелковский никогда не был, и несколько потраченных часов были не самым полезным времяпрепровождением. Но раз обещал, надо потерпеть. Дробжек задержалась в зале скульптур, посвященных шести богам, а он прошел дальше. Остановился, глядя на большое полотно – чуть ли не на четверть стены, – и, чувствуя, как опять бешено стучит в груди, попятился и сел на заботливо приготовленные для посетителей диванчики посреди зала. На картине были две женщины. Такие разные и божественно прекрасные. Его белоснежная, сияющая Ирина и черноволосая царица Иппоталия в похожих праздничных серенитских нарядах – с обнаженной левой грудью, – в коронах, легко улыбающиеся и величественные. Художник запечатлел их стоящими на какой-то трибуне, похожей на ложу спортивного стадиона. «Ее величество госпожа морская Иппоталия и ее величество госпожа огненная Ирина-Иоанна приветствуют чемпионов на шестидесятых юбилейных конных играх», – гласила большая табличка под картиной. Игорь смотрел и насмотреться не мог. Плечи, такая знакомая грудь, руки, линия талии, тонкая шея – всё как он помнил. В глазах чернело от этой памяти, и хотелось остаться тут навечно. – Шеф? – удивленно проговорила Люджина, останавливаясь рядом. Он посмотрел на нее мутным взглядом, снова повернул голову к картине. И Дробжек тоже посмотрела туда. И, кажется, затаила дыхание и даже чуть сгорбилась. Приблизилась, загораживая картину, снова заставляя его взглянуть на себя. – Тут заканчивается экспозиция, – спокойно сообщила она, – пойдемте домой, Игорь Иванович? Полковник кивнул, но не тронулся с места. – Вы идите, Люджина, – проговорил он, удивляясь, как смог открыть рот. – Я потом сам доберусь. – Я останусь с вами, – решительно сказала капитан, намереваясь сесть рядом. – Идите! – рявкнул он так, что на них стали оглядываться. – Командир, – голос у Дробжек был ровный, будто она и не слышала, – вы ведете себя неадекватно. Я не могу вас оставить. Игорь вздохнул, сжал зубы. Он и сам все понимал. – Люджина, – сказал он тихо, – прошу вас, оставьте меня сейчас. Прошу. Она некоторое время смотрела на него, затем поднялась и ушла. Стрелковский досидел до закрытия музея. Мимо пробегал народ, мелькали чьи-то спины, ровно гудели людские голоса, иногда картину закрывали экскурсионные группы – а он все равно смотрел то ли на нее, то ли сквозь нее, и видел, и будто одновременно присутствовал и здесь, и далеко отсюда, то ли в прошлом, то ли за гранью жизни. И время не чувствовалось, сжимаясь в точку, и тело не ощущалось, и глаза уже не слезились, и голова была пустой. Ему казалось, что он совсем недавно сел на скамейку, – и вот к нему подошла смотрительница и мягко сообщила, что музей закрывается. Он не помнил, как выходил оттуда, – казалось, идет только тело, а он все еще сидит там, рядом с ней, – не помнил, как пешком прошел почти десять километров до моря. Не помнил, как намочил ботинки и брюки до колен, да и волосы были мокрые, будто лил себе на голову воду. Кажется, ему звонили, но он не брал трубку. Обнаружил себя в каком-то баре, уже пьяным, когда жуликоватого вида владелец со стуком поставил перед ним круглую бутылку с зеленоватым алкоголем и взметнувшимися округлыми зернами на дне. – Попробуйте, – сказал бармен, – я всегда ее предлагаю тем, у кого такой взгляд, как у вас. Дорого, но деньги у вас, видимо, водятся, не обеднеете. – Что это? – равнодушно спросил Игорь. – Полынная горечь, – пояснил мужчина, – от нее легко в душе и приятно мозгу. Настойка на полыни и анисе. Абсент. Лечит хандру, заставляет совершать безумства. Лить? – Мне все равно что, – сказал Игорь. Выпил, скривился – напиток оправдывал свое название, но после третьего бокала все тело вдруг отпустило, будто он находился в страшнейшем напряжении. А вот запах усилился – тот самый, изъедающий его второй день, – и голоса стали громче, и полковник поморщился, кинул деньги на стойку, захватил бутылку и, пошатываясь, ушел. * * *Он брел по ночному побережью, отпивая из бутылки и сплевывая горькие зерна, пинал набегающие черные волны, а ветер гнал над ним облака, освещенные огнями большого города, рваные, стремительные. Мысли путались, и в то же время все ощущалось кристально ясным, четким. Сколько он так шел? Куда он шел? – Вот и вы, шеф, – прозвучал уставший женский голос. Кто-то подхватил его под руку, куда-то повел. – Дробжек, – сказал он заплетающимся языком, – как вы нашли меня? – Сами пришли, – огрызнулась она. – Как мальчик, Игорь Иванович. Ну нельзя так. Я же звонила! Свет в доме ударил по глазам, и он снова выпил – и бутылка выпала из рук. Мир вокруг вдруг прекратил вращаться. Дробжек, горячая, живая, тащила его в спальню. Уронила на кровать, включила тусклый ночник, сняла ботинки, стянула штаны, стала расстегивать рубашку – он лежал, глядя в потолок, и, только когда она коснулась его живота, перевел на нее взгляд. Увидел прямо перед собой в полумраке спальни тяжелую, налитую грудь. В голове зазвенело, тело сжалось – и он протянул руку и дернул лямку хитона, разрывая ее. В глаза плеснуло сочным женским телом, качнулся солдатский медальон – Игорь только успел увидеть огромные синие глаза, схватил женщину за плечи, удерживая, и с хрипом впился в большой, темный сосок губами. Потянул Люджину на себя, закрыл глаза и поцеловал. Ожесточенно, отчаянно, чувствуя, как снова заходится в груди сердце. – Только не уходите, – просипел он напарнице на ухо, опуская ее на постель, поднимая подол платья и дергая за вторую застежку – та треснула, и одежда просто развалилась, – только не уходите. Люджина тяжело дышала, но молчала, да он бы и не услышал ничего. Он снова целовал ее грудь, сминал ладонями, покусывал, терся щекой, затем набрасывался на послушные губы, стягивал белье – или тоже рвал? – и, наконец, погрузился в нее и задвигался, как безумец, упираясь лбом в подушку. И казалось ему в полынном бреду, что под ним совсем другая женщина – с разметавшимися по подушке светлыми волосами, с мягкими губами, и он шептал ее имя, рычал «люблю» и ликовал, чувствуя на плечах ее руки, слыша всхлипы и стоны, и никак не мог остановиться – и брал ее несколько раз, пока не забылся, прижимая к себе горячее женское тело. И не мог он видеть, как плачет в его руках синеглазая северянка, плачет в тусклую ночь и не делает попытки уйти – потому что, в отличие от него, прекрасно понимает, кто с ней рядом. * * *Просыпался Игорь тяжело и беспокойно. Голова гудела, и ощущения были странные. Проникающий в окна солнечный свет резанул по глазам, когда он попытался их открыть, и отозвался болью во всем теле. Он не сразу осознал, что не один в постели. Рядом была женщина – Игорь двинул ладонью, и под пальцами напрягся сосок, затем пошевелился и ощутил бедрами прижатые к нему ягодицы. И подбородок упирался в теплое плечо, и запах вокруг был совершенно недвусмысленный, как и ощущения в теле. Стрелковский проморгался, разжал руку – не хотелось, ой как не хотелось – и отодвинулся. Сразу стало холодно. Женщина вздохнула и перевернулась на спину. Повернула голову и посмотрела на него – устало и отчаянно. Губы у нее были красные, воспаленные. – Люджина, – спросил Игорь пересохшим ртом, – что вы тут делаете? И сам тут же поморщился от глупости своего вопроса. Сел и схватился за голову. Дробжек потянулась к нему, и полковник дернулся, отодвинулся еще дальше, встал. – Уходите, – попросил он, – не нужно, Люджина. Чертов алкоголь! Она поднялась молча, потянулась за смятым хитоном – он не хотел смотреть, но посмотрел на нее. И увидел и следы от своих зубов на груди, и синяки, и красные пятна на теле. – Зачем? – спросил он глухо. – Люджина, на кой вам это нужно было?!! Я же был пьян в стельку! Вы могли меня скрутить как мальчишку! Они стояли друг напротив друга, разделенные смятой, развороченной постелью, и каждый задерживал дыхание, пытаясь не захлебнуться собственной горечью. – Я люблю вас, Игорь Иванович, – спокойно ответила северянка. Он застонал, сжав зубы. – И что, Дробжек? Вы теперь думаете, что я излечился и мы будем жить долго и счастливо? Люджина, – проговорил он четко. Во рту, в груди было горько и омерзительно стыдно. Так ощущается предательство, таков вкус у попранной памяти. – Я всю жизнь любил и буду любить только одну женщину. Не вас. Я никогда не полюблю вас, понимаете? – Понимаю, – сказала капитан и сглотнула, точно решаясь на что-то. В глазах у нее темнел страх. – Я не прошу этого, Игорь Иванович. Но я могу быть вам другом. Родить вам детей. Поддерживать вас в горе и в радости. И не ждать любви. Дайте мне хотя бы год рядом с вами. У него с Ириной не было этого года. У него больше ничего не было, даже памяти. В груди зарождалось что-то вибрирующее, яростное, сотрясающее все тело. – Уйдите, – сказал он сквозь зубы. – Вы мне не нужны. Убирайтесь, Дробжек. Убирайтесь! – заорал он и зарычал, чувствуя, как взрывается мир болью и в глазах темнеет. Вокруг больше не было запаха его королевы. Игорь чувствовал, как от застарелой ярости напрягаются мышцы – так, что почти рвутся жилы, – как выплескивается все накопившееся, хранимое им, наружу – на женщину, стоящую напротив. Он мог бы убить ее сейчас – и себя заодно. – Уйдите, богов ради, – попросил Стрелковский сдавленным голосом, изо всех сил сдерживая себя, – я не могу вас видеть. Люджина посмотрела ему в глаза. Моргнула раз, другой, вздохнула судорожно, прижала к себе одежду и вышла из комнаты. Игорь не смотрел ей вслед – сорвал со стены ночник и швырнул его в окно, а затем добрых полчаса методично громил комнату, потому что не мог выносить все то, что поднялось изнутри и лилось из него, потому что ни один человек в мире этого бы не выдержал. После он обнаружил себя на полу, среди обломков мебели и осколков, со сбитыми кулаками и порезанными ногами. Добрел до душа и включил холодную воду. В глазах светлело. Нарыв, вскрывшийся с такой яростью, опустошил его до дна, и оставалось только прижиматься лбом к холодной плитке и ругать себя последними словами, из которых «истеричка» было самым приличным. Когда Игорь вышел из душа, взгляд его зацепился за скомканную простыню, свисающую с кровати. На ней алело смазанное, большое кровавое пятно. Кровь была и на нем, когда он мылся, – он все никак не мог сообразить, откуда она, даже мысли не проскочило. Полковник оделся, аккуратно ступая пораненными ногами. Вышел и сразу направился в комнату напарницы. Но Люджины не было. Лежал на столике подаренный ей фотоаппарат, аккуратно, по-солдатски была сложена на заправленной постели купленная здесь одежда, босоножки. И в море ее не было. И на звонки она не отвечала. Он вернулся в спальню. Сел на кровать, снова обхватив голову ладонями. Ему было пусто. Покосился на испачканную простыню, приподнял ее – кровавое пятно было и на матрасе, и Игорь осторожно прикоснулся к нему. Все еще влажное. Сколько же было крови? Тьма, пока его срывало – как же ей было больно? Он поморщился, преодолевая отвращение к себе, и через силу заставил себя вспоминать прошедшую ночь – не свои видения, а то, что замечал в редкие минуты просветления, то, что ощущал руками, губами. Другое тело, другая грудь, другие губы. Подающиеся навстречу, выдыхающие его имя – в ответ на чужое. Сжатые зубы и глухие, болезненные стоны. Никакого сопротивления. Неуклюжие, неуверенные движения, вздрагивания. Осторожные и успокаивающие касания его плеч и спины после его пиков. Да, Игорь Иванович, повел ты себя, прямо говоря, по-скотски. Что ночью, что поутру. И как редкостный урод взвалил ответственность за свои действия на женщину. Это если оставить в стороне то, что тебе было больно. Ей было больнее. В этот момент в голове что-то щелкнуло, и он, как заведенный, начал действовать четко и быстро. Позвонил на охрану гостиничного комплекса и попросил дать сведения, находится ли его спутница на территории отеля. Вызвал виталиста и менеджера отеля. Расплатился за разгромленный номер с лихвой. Выдержал недоуменные и нехорошие взгляды. Извинился перед горничными, расплатился и с ними. Подождал, пока залечат ноги и руки и снимут похмелье. Получил ответ от охраны. Люджина Дробжек час назад вышла с территории отеля. Его изыскания прервал звонок из приемной королевы – он как раз отпаивался кофе и доедал плотный завтрак. – Ее величество готова принять вас через полчаса, срочно выезжайте, – проговорила в трубку секретарь. Уже в машине Игорь снова набрал Люджину, послушал гудки – и позвонил себе домой. Приказал, если она появится, тут же доложить ему. И закрыл глаза. Не было ничего. Ни боли, ни радости, ни запахов, ни растущего, как в прошлую поездку, напряжения в сердце. Только где-то глубоко внутри тлели тревога и стыд, не давая ему потухнуть окончательно. Царица Иппоталия появилась через несколько минут после его прибытия. Уставшая, потускневшая – но еще более прекрасная, чем раньше. Даже не стала садиться. Окинула просителя внимательным взглядом, нахмурилась – и Стрелковского просто окатило стыдом. Серые глаза снова видели его насквозь. За окнами начинался шторм. – К сожалению, у меня очень мало времени, граф, – сказала она, кривя губы в сердитой улыбке. Царица гневалась – на него? из-за него? – и море гневалось вместе с ней. – Я получила ответ. Увы, не тот, что вы ждали. Великая мать сказала мне: «Я сделала все, что могла. Пусть идет своим путем и сам ищет решение». – Благодарю вас, ваше величество, – произнес Игорь, не показывая расстройства. – За то, что не отказали мне. – Не разочаровывайте меня больше, Игорь Иванович, – строго, очень по-матерински проговорила королева – и будто не она сейчас обращалась к нему: так прошумел ее голос, буквально вдавив его в пол, хлестнув сильнее пощечины. – Вы поняли меня? И вышла, не дождавшись ответа. Игорь склонил голову, посмотрел на свои руки – они дрожали. – Обещаю, – сказал он закрывшейся двери. * * *Майло Тандаджи ответил сразу, будто ждал звонка. – Отдай приказ по всем телепортам и железнодорожным вокзалам страны, Майло, – распорядился Игорь так, будто все еще был его начальником. – Если появится Дробжек, сообщать напрямую мне. – Даже не буду спрашивать, что случилось, – сухо сказал тидусс. – И не стоит, – ровно согласился Стрелковский. – Какие у Дробжек были инструкции, помимо сбора сведений обо мне и психологического ведения, Майло? Тандаджи молчал секунды две. – Сам-то как думаешь? Игорь чертыхнулся. – Морду бить будешь? – поинтересовался начальник разведуправления. – Увы, из Дробжек толкового полевого агента не получится, Игорь. Она непластична в плане методов воздействия. Так что отдельные… инструкции восприняла категорически отрицательно и выполнять отказалась. Или, – в его голосе прозвучала заинтересованность, – не отказалась? – Ну и сукин же ты сын, Майло, – с сердцем проговорил Стрелковский. – Твоя школа, Игорь Иванович, – невозмутимо ответил Тандаджи. – Твоя школа. А что с расследованием? – Пусто, – коротко ответил Игорь. – Бесполезная поездка. Сегодня же распоряжусь о подготовке визита в Йеллоувинь. И да, Майло, морду я тебе бить не буду. Уже остыл. Но если я еще раз узнаю, что ты хлопочешь обо мне за моей спиной, – я просто тебя убью. Тандаджи издал что-то похожее на ехидное фырканье и повесил трубку. * * *Ветер гнал по пляжу мокрый песок, переворачивал зонтики, утаскивал грохочущие лежаки. Море бросало на берег тяжелые серые валы, и брызги долетали до дверей дома, в котором собирал вещи Стрелковский. Люджина не возвращалась. Он связался с агентами в Терлассе и приказал узнать, не уезжала ли его напарница из столицы. Через полчаса ему доложили. Капитан Дробжек три часа назад сняла с карты все имеющиеся деньги на телепорт-вокзале столицы и ушла порталом в Форштадт. Купила последний билет на ближайший рейс и едва не опоздала. Игорь покачал головой. Такой нервности от всегда спокойной Дробжек он не ожидал. Потратить на переход почти половину отпускных! Инляндские агенты работали медленнее. Он успел вернуться домой, убедиться, что все вещи северянки на местах, узнать, что в общежитие она тоже не возвращалась, – и уехать в Управление работать, пока для него доставали информацию. К позднему вечеру у Стрелковского был ответ. Из телепорта Люджина вышла в целости и сохранности, ушла в город. На вокзалах Форштадта ее документы не мелькали. Границу она не пересекала. Следы теряются на рынке – там ее видел последний опрошенный. – Все, что смогли, Игорь Иванович, – подвел итог агент. – Работать дальше? – Работайте, – подтвердил полковник. – Будет информация – докладывайте. Люджина, как заправский шпион, очевидно, путала следы и избавлялась от возможной слежки. Последний звонок полковник Стрелковский делал не без опаски. Гудки шли непрерывно, трубку опять долго не брали. Наконец раздался щелчок. – Да, я дома, – рявкнула в трубку мать Люджины. – Анежка Витановна, это Стрелковский, – Игорь вздохнул. – Люджина у вас не появлялась? – Нет, – удивленно проговорила старшая Дробжек. – А что же, потерял ты ее, Игорь Иванович? – Да, – сказал Стрелковский. – Тогда ищи, – строго приказала волчья погибель. – Хотя чую я, что все в порядке, да и страшнее ее работы ничего быть не может. Ей уж не пять годков-то. Девка здоровая. Появится. А что случилось-то? Раньше она вроде не чудила. – Обидел я ее, Анежка Витановна. Извиниться хочу. Мама Дробжек скептически хмыкнула. – Дело хорошее. – Анежка Витановна, – попросил Игорь. – Если вдруг появится у вас… Скажите, что я хочу с ней поговорить. Или… нет. Ничего не говорите. Просто сообщите мне. Я сам приеду и все решу. – Конечно, полковник, – заверила его северянка. – Увижу – сразу позвоню тебе. * * *Далеко на Севере, на маленьком хуторе, затерянном среди хвойных лесов, Анежка Дробжек положила трубку телефона и покосилась на молчаливую дочь, краснощекую, замерзшую. Пришла пешком, три часа по глубокому снегу после захода солнца, по лесу от трассы. Без лыж, в легкой одежде. – Дура девка, – сказала мама и с тоской приложила руку к щеке. – Ой дура! В баню иди быстро. Твое счастье, что я топила, как чуяла ведь. Вставай, дуреха, парить тебя буду! Не хватало еще, чтоб с лихорадкой слегла мне тут. – Сейчас, мам, – сипло произнесла Люджина, делая еще глоток вкусного, обжигающего ягодного чая. – Подожди. Глаза ее закрывались, и тело болело просто ужасно. Особенно там, внутри. Она даже не помылась после пробуждения рядом с Игорем – прямо так натянула на себя одежду и выскочила на улицу. – Все получила, что хотела? – ворчала мать, мощно обрабатывая ее вениками – как порола. В их маленькой бане дух стоял тяжелый, дровяной и травяной. – Все получила? Не по тебе пряник, говорила же, голова ты бедовая. Любовь ей подавай, любовь. Ну что, получила свою любовь? – Она подняла тяжеленную кадку с горячим настоем, литров на тридцать, не меньше, и легко окатила раскрасневшуюся дочь с ног до головы – полились по простыне, по полкам сладко и вязко пахнущие потоки. – Матушка Богиня, – ахнула мать, – а кровит-то еще! А синяков-то! Такая же неженка, как я, ох, доченька, даром мы в плечах дуба шире. Ух я этому Иванычу глаза-то повыдавливаю! Да как же ты шла? Оно ж все промокло насквозь! Люджина молчала, глядя в деревянную стену. Она ничего не рассказывала. Каким чутьем, как мать догадалась – не спрашивала. Она слушала материнское ворчание, едва заметно морщась от боли. И вспоминала. В Форштадте она петляла, как заяц, стараясь не оставить следов. Отыскала заведение, выглядящее наиболее подозрительно, зашла туда и спросила у бармена, где можно найти телепортиста. За открытие Зеркала она отдала почти все деньги, что у нее оставались. Маг перенес Люджину на Север Рудлога, в городок, который находился в четырехстах километрах от их с мамой дома. Там она купила билет на автобус, что шел по трассе мимо лесных хуторов, и попросила остановить, когда увидела знакомые места. Затем шла, не чувствуя холода и голода. Хотя не ела ничего со вчерашнего обеда – после посещения музея просто не смогла, а потом уже не до того было. И дошла. Разве могла она не дойти? Завтра она снова встанет и будет жить, а сейчас можно полежать и подумать. Мать все ворчала и ругалась, махая вениками – можжевеловыми, шпарящими, терпко пахнущими хвоей. Тело разогревалось, и в груди начало царапать. Не простуда, нет – рыдания. И капитан Дробжек, встав, на миг обняла свою любящую, беспокоящуюся мать, стиснула крепко, как только могла, – и выскочила из бани прямо к небольшому озерцу перед домом. – Куда! – крикнула мать. – Стой, бедовая! Выпорю! Кнутом отхожу, – пообещала она и в сердцах метнула вслед убегающей дочери полено из дровенницы. – Ах ты ж что творит!!! Люджина пробежала голышом по толстому льду и с головой нырнула в обжигающую, покрытую тонким хрустким стеклышком прорубь. На миг оглохла и перестала ощущать хоть что-нибудь. Вынырнула и снова нырнула, задыхаясь. И еще. И еще. В темноту. В чистоту. Ледяная, прозрачная и жгучая вода родного озера приняла ее не менее ласково, чем теплое южное море. Вылечила, освежила голову лютым холодом, вернула на место покачнувшийся было миропорядок, изничтожила обиду и злость. Ни одна истерика в мире не может соперничать с темными глубинами северных озер. Ни одна проблема не сломает женщину, выросшую в темных хвойных лесах Севера. И боевой офицер Дробжек не стала плакать. Мать еще ее парила, кутала, дала какую-то мазь – похожей она пользовала коров после отела, уложила спать возле печки. Поахала, покачала головой – и пошла готовить побольше горячего ягодника и ставить на утро в горшках картофель с салом и луком. Окинула хозяйственным взглядом освещенный месяцем двор, заваленный утренним снегопадом. Будет с утра Люджине и работа, и согрев, и лечение. Махать лопатой – лучше всяких душевных разговоров сердце врачует. В этом мама Дробжек убедилась на собственном опыте. Люджина спала – и сон ее был спокоен, ровен и чист. В отличие от находящегося далеко на юге Игоря Стрелковского, на которого не нашлось ни матери с кнутом, ни подходящей проруби. Если не считать штормовой гнев царицы, умеющей читать в сердцах людей.