Глава 8

9 декабря, пятница, Иоаннесбург Марина пятницу я вернулась с работы раньше, чем обычно. Эльсен, уезжая на какой-то консилиум, отпустил меня домой. И я металась по своим комнатам, не в силах успокоиться, давясь табачным дымом и не видя способов помочь Полине. Пять дней после ее свадьбы истощили меня до тихой истерики – и едкая тоска, витавшая над нашим дворцом тяжелым серным покрывалом, погнала меня на улицу, на мороз, тут же прихвативший лицо колючими крепкими ладонями. Я с упоением глотала свежий воздух, а ноги сами несли меня туда, куда я давно уже не ходила по своей воле. В свете фонарей в парке мягко падал снег, поскрипывая под подошвами, а впереди уже виднелось наше семейное кладбище. Там, чуть в стороне от входа, под темным зимним небом, налитым чернильной синевой и отсветами большого города, стоял наш семейный храм. Соколиный храм, обитель Красного воина. Небольшой, шестиугольный, старый-старый: красный кирпич, из которого он был сделан, уже кое-где раскрошился, поблекла позолота купола, и лепные соколы, охраняющие вход, казались седыми из-за снежного покрова. И только огромная наковальня, сплющенная когда-то ударом чудовищной силы, стояла недалеко от стены, поблескивая сколотым боком. Снег таял над ней, обращался туманным облаком, и вокруг на десять шагов не было холодно, цвели цветы и зеленела трава. Я шла к храму, убегая от острого чувства вины, что никак нам, даже всем вместе, не отвести от Полины беду. Далеко на севере повзрослевшая Пол с фанатичным огнем в глазах и верой в то, что все наладится, сражалась за своего Демьяна в одиночку, и нам тем более нельзя было поддаваться упадническим настроениям. Мы все восставали против этого уныния со злым и буйным упрямством. Так, как каждой из нас было доступно. Отец окутывал всех вниманием и заботой. Бледная, как восковая кукла, урабатывающаяся до синевы Ангелина каким-то чудом успевала еще заглянуть к Полине и буквально несколькими словами придать ей уверенности, уделить время Каролинке, что-то обсудить с Васей. Василина привычно находила утешение в Мариане и детях, а днем ей ничего не оставалось, как надевать маску безмятежности и уходить в свой кабинет. Или уезжать на очередное мероприятие. Тут хоть небо на землю падай, а Рудлог должен быть уверен, что королева трон держит надежно и государством управляет железной рукой. Каролина рисовала. Приходила из школы, делала уроки и бежала в мастерскую. И в радости, и в горе она погружалась в творчество, и с каждым днем ее картины становились все хаотичнее, абстрактнее, крупнее. Бурые мазки, белые взмахи кистью, черные, синие, желтые на полотне в целую стену – рисунок дышал страстью и смертью, и я, застывая перед ним, видела странные образы, пробуждающие воспоминания о моих кошмарах. В мешанине красок проглядывали огромные рукава стремительно закручивающегося урагана, мелькали пятна крови и батальные сцены. Из темной глины вдруг проявлялось объемное, грубо вылепленное лицо Змея-Кембритча – он глядел на меня своими порочными глазами, и я слышала эхо его хриплого голоса, и дрожь пробегала по телу. – Здесь каждый видит что-то свое, – тихо сказал мне отец, когда я в очередной раз пришла в мастерскую. Там уже была Ани – она о чем-то разговаривала с Каролиной, и та смотрела на нее с обожанием. – Твоя сестра гениальна, Марин. Я больше склонен к черчению и графике, она же, несмотря на юность, настоящий художник. Это чистая эмоция, резонанс с душой наблюдателя. Никогда не думал, что кровь может проявиться через несколько поколений с такой силой. Он имел в виду свою йеллоувиньскую прабабку, от которой осталось несколько расписанных яркими красками шелковых экранов и удивительный резной вышитый веер, занявший почетное место в музее нашей семьи. Впрочем, никаких видимых признаков желтой крови ни в отце, ни в младшеньких не наблюдалось. Я поглядывала на модницу-Каролину, которая даже в мастерской, покрытая брызгами краски, ухитрялась оставаться ухоженной, на то, как она щебечет с Ангелиной, в кои-то веки появившейся дома раньше, и не понимала, как наша маленькая сестренка может творить такое мрачное, взрослое искусство. Начиналось ведь все с робких набросков карандашом, с неуверенных портретов семьи. А сейчас, рисуя, она не замечала нас, и глаза ее были пусты, смотрели куда-то вдаль – в прошлое? в будущее? Ани тоже бросала взгляды на полотно, и глаза ее то леденели, то становились глубокими и… мечтательными? Вряд ли это слово вообще можно применить к Ангелине. – Что ты видишь? – полюбопытствовала я, не удержалась. Ответ, увы, ничего не прояснил. – Море, – произнесла она задумчиво. И улыбнулась тревожно. Алинка приходила с учебы и запиралась у себя – она стала закрывать дверь после того, как я заглянула к ней и перепугалась, увидев сестру схватившейся за голову, раскачивающейся над раскрытой книгой и рыдающей. – Ребенок, – проговорила я нервно: уж очень странным было поведение нашей студентки, славившейся пытливым и хладнокровным нравом. До сих пор в нашей семье почетный титул истерички принадлежал мне. – Что с тобой? Книжка грустная попалась? – Я заглянула ей через плечо. На коленях у сестры лежал учебник с формулами, от одного вида которых мне поплохело. Конечно, я знала, что с ней. Шутка была так себе, но чем мне страшнее, тем сомнительнее я начинаю острить. Алина не улыбнулась – подняла на меня несчастные покрасневшие глаза и попыталась ответить, но голос ее срывался, и понять что-либо было очень сложно. – П-по-олю жа-а-алко. – Она всхлипнула и с благодарностью приняла от меня стакан воды. – Я все время д-думаю, как она т-там… И сосредоточиться не могу, а эк-кзамены скоро-о-о-о… У меня в-все болит уж-же-е-е от заня-я-яти-и-и-й… Кажется, Мариш, я с-слишком много на себя вз-зяла… – Сколько будет девятьсот двадцать четыре умножить на три тысячи семьдесят три? – строго спросила я. Алина сделала глоток и задумалась – слезы прекратились, лицо просветлело. Это была почти военная хитрость, самый надежный способ переключить ее. – Два миллиона восемьсот тридцать девять тысяч четыреста пятьдесят два, – ответила она через пару минут, снова повергая меня в осознание собственной никчемности. – А что? – А сколько человек в мире умеют это делать? – поинтересовалась я, глядя на нее как на цирковую артистку. У нас в семье два гения. Видимо, старшим достались красота и сила, младшим – талант, а я так и болтаюсь где-то посередине. Ни то ни се. – Не больше десятка, – грустно ответила Алинка. – Так вот, милая, забудь, что ты чего-то там не можешь, – посоветовала я с ехидцей, взбодрившей мою сестричку почище кофе. – Если ты умеешь больше, чем подавляющее большинство людей, то какие-то экзамены сдашь даже не моргнув глазом. Младшенькая неуверенно улыбнулась, и я погладила ее по голове, поднялась и отправилась на выход. – А как же Полина? – спросила она мне в спину. – Она жива, – ответила я, обернувшись. – Здорова. И она справится, Алиш. Мы ведь всегда со всем справляемся. Хотела бы я быть уверена в том, о чем говорила. Полю мы навещали ежедневно – поговорить, выпить чаю, обнять и домой. Ненадолго, чтобы не тяготить, не заставлять тратить на нас силы. Она и так была на пределе. Полина, переносившая все наши предыдущие невзгоды с раздражающим жизнелюбием, вмиг стала резкой, настороженной, постоянно прислушивающейся к чему-то, как хищник на охоте – или как мать к дыханию ребенка. А я ничего не могла с собой поделать: мне было очень стыдно, но я радовалась, что это случилось с Демьяном, не с ней. «Она умрет без него, неужели ты не понимаешь? Не помнишь, как пусто тебе стало, когда чертов Змей лежал с дырой в животе?» Я помнила и очень хорошо понимала. И страшно мне было видеть такую любовь. Пол отдала мужу себя всю, без остатка, – и вместе с ним сейчас стояла на грани, удерживая их обоих в равновесии. И спастись, и упасть они могли лишь вдвоем. Младшая сестра с ее смешливостью и легкомыслием оказалась неожиданно сильной. Куда крепче меня. Она не ныла и не жаловалась, а я держалась только среди своих. А вот Мартину доставалось по полной. Я нещадно эксплуатировала его: вызванивала среди ночи, и он приходил ко мне, и утешал, и объяснял, почему сделать с Демьяном ничего нельзя. Выслушивал мои мрачные шутки, терпел мой сарказм – как так, такой великий маг, а бессилен! – и только в последний раз, когда он сидел со мной в темной гостиной, а с моего языка сыпались уже совсем едкие вещи, встал, встряхнул меня, отнес к открытому окну и высыпал за шиворот пригоршню снега. – Прекрати, – сказал он со смешком, когда я кончила ругаться. – Не узнаю свою девочку в этом рыдающем желе. Еще немного – и я принесу пузырьки, буду набирать слезы девственницы на продажу. Мне стало обидно. Но Мартин был прав. – Я слишком увлеклась, да? – «Слишком» было дня три назад, – ответил он ехидно, – сейчас это уже дошло до отметки «катастрофически». Чувствую себя бабушкой-наперсницей, единственная задача которой – в любое время суток подавать тебе носовые платки. – Я тебя использую, да, – грустно сказала я. – Я совершенно отвратительное и эгоистичное чудовище. Блакориец хмыкнул: это высказывание в разных перепевах повторялось мной регулярно. – Но… Март, – продолжила я, настороженно всматриваясь в него, – почему ты это терпишь? Видят боги, я бы на твоем месте послала бы себя куда подальше. Я ведь ничего не даю тебе. Он усмехнулся. – Почему же? Даешь. С тобой тепло. И ты отчаянно нуждаешься во мне, Марин. Наверное, больше, чем кто-либо в этом мире. Не знаю, что буду делать, когда ты перерастешь эту необходимость. – Никогда, – поклялась я. Мартин насмешливо смотрел на меня в темноте взглядом все понимающего тысячелетнего бога – и в этот момент я осознала, почему не смогла полюбить его. Он был настолько неизмеримо лучше и больше меня, что я никогда не смогла бы понять его всего, оценить, встать на один с ним уровень. Потянулась вперед, обняла своего друга, чувствуя под ладонями колючий свитер, и прошептала в ухо: – Прости меня. Ты лучший мужчина в мире. «Прости, что не стою тебя». – И ты разбаловал меня – я перестала полагаться только на себя. – Иногда, – сказал он серьезно, – очень нужно спросить совета у того, кому ты веришь. Но главное – верить себе. Никто не мог дать мне ответов – и я пошла искать их у того, кто должен знать все. * * *В храме тускло светились высокие окошки, и я, потоптавшись у двери, толкнула ее и вошла внутрь. Там было тепло, пахло свечным духом, металлом, имбирем и сладким бархатным цветочным ароматом. У стены расположилась статуя Красного Воина, нашего Отца, – увитая цветами шиповника, отлитая из красноватого металла. В нем совсем не было воинственности, в отличие от канонических скульптур, – бог словно присел отдохнуть, скрестив ноги и положив молот на колени, и склонил голову, готовясь выслушать просящего. Цветы и колючие побеги не делали его смешным или мягким. По правде говоря, я всегда побаивалась этого изображения. Слишком живым оно было. Легко воспринимать отстраненно величественные и огромные статуи в больших храмах, а здесь мне все время казалось, что он вот-вот заговорит. И беспокоить его не хотелось. В детстве, когда мы всей семьей посещали этот храм, мама рассказывала, что окна в здании сделаны по такой хитрой системе – на разной высоте, разного размера, – что днем в любое время года статуя окутана солнечным светом. В принципе, в Красном было достаточно жизни, чтобы шиповник цвел и в глухом бункере. Я пришла просить за Пол… но вопросы, из-за которых я надолго отвернулась от бога, снова всплыли в моей голове, и я дрожащими руками вылила в чашу у его коленей масла́ имбиря и гвоздики – аромат ударил по ноздрям резко, очищая мои мысли, и дернулись вдруг свечные огни. Я нервно отступила назад. Но это всего лишь вышел из подсобки старенький священник – и я, к своему удивлению, поняла, что помню его. Он служил еще при матери. – Ваше высочество, – сказал он с тихим достоинством, – как хорошо видеть вас здесь. Но не буду вам мешать. Вам нужно поговорить. И он развернулся, чтобы исчезнуть за дверью. – Постойте, отец, – попросила я. Старик без удивления вернулся, встал рядом со мной. – Что делать, если хочешь попросить о помощи, но не веришь, что на твою просьбу откликнутся? – крамольные мысли в святом месте озвучивались с трудом. Мне казалось, что Вечный Воин глядит на меня с недовольством и упреком. – Почему ты так думаешь, дитя? – спросил священник почти шепотом. Я вглядывалась в его лицо – было темно, и тени от свечей плясали по нам. С длинной бородой, тонким лицом и белыми седыми волосами, старик казался очень хрупким. Когда-то он, очевидно, был высоким, но года согнули его дугой, истончили кожу на худых руках, высветлили глаза до прозрачности. Я молчала, слушая треск горящих свечей. И страшно было высказывать то, что кипело в душе, и очень хотелось выговориться. Служитель терпеливо ждал. И я решилась: – Вы ведь помните мою мать? Старик кивнул, протянул руку и ласково погладил меня по плечу. И хотя я не выношу прикосновений посторонних людей, мне не было противно. От него тоже пахло шиповником, но не цветами – ягодами, кисловатыми, сухими, ароматными. – Она была такая яркая, – продолжала я, стараясь не плакать, – так любила жизнь. И нас. И была, я точно знаю, хорошей, сильной правительницей. Почему… почему Вечный Воин не спас ее? Как я могу ему верить теперь? Неужели она не была достойной среди других его детей? Меня слушали – и я снова жаловалась, и слова изливались потоком, оставляя пустоту, освобождая от бремени обиды и непонимания. – Дитя, – сказал священник тихо, но стены подхватили его голос эхом, усилили его, – Боги ведь не всемогущи. Но им ведомо больше, чем нам. Кто знает – может, спасая твою мать, Красный повернул бы полотно событий к катастрофе? Или это привело бы к гибели всей вашей семьи, но позже? Ты смотришь со своей стороны; для тебя это беда, но подумай сама: сколько поколений Рудлогов проходило перед глазами Кузнеца? Все они были достойными и любимыми детьми, однако смерть – не та вещь, с которой можно играть даже богу. Отсроченная однажды, она вернется и соберет жатву с избытком. – Меня это не успокаивает, – горько сказала я. Он улыбнулся. – Потому что ты еще ребенок, дитя. И смотришь сердцем, а не разумом. Это одна потеря, она болезненна, но представь: ты живешь так долго, что видишь, как один за другим появляются на свет, растут и умирают твои дети. Суть твоя болит за каждого, но ты не можешь им помочь: удержав один камень, спустишь лавину. Мир держится в равновесии, и падающие камни – неотделимая часть этого равновесия. – Наверное, – произнесла я сдавленным голосом, – мне просто не хватает мудрости и отрешенности это понять. – Ты понимаешь, – отозвался он, – ты не можешь принять. Твой огонь невелик, но упрям и своеволен; будет и ему работа. Я внимательно посмотрела на него. С подозрением. – Вы странные вещи говорите, отец. Он сухо рассмеялся. – Опыт, дитя, опыт. Сила просто так не дается, только вместе с ответственностью. Когда-то, – он задумался, – твоему первопредку пришлось долго вдалбливать эту простую истину. А упрямство в вас – от него. От старика пахнуло жаром и каленым металлом, и я в ужасе отшатнулась от него. – Не бойся, – сказал он уже совсем молодым голосом, и гром заворочался, зарокотал под сводами храма, оглушая меня, – задавай свой вопрос. Он на глазах истончался, молодел, и кожа отливала красным металлом, а волосы – серебром, и глаза светились лазурью – мои глаза на лице воина. Было страшно до обморока, до оцепенения, и на колени я не упала, наверное, только из-за этого. Но мне нужно было узнать. Обязательно. – Ты можешь помочь Демьяну Бермонту, отец? – спросила я сипло. – Сила, – повторил он, – никогда не дается просто так. Твоей сестре пришло время использовать ее. И никто из нас вмешиваться не будет. Вам самим все по плечу, дети мои. – С последними словами он исчез, как и не было никого в храме, кроме меня. – Но почему я? – крикнула я ему вслед. – Почему ты явился мне? Не Ани, не Василине? Они достойнее!!! Я слабая, и вера моя слаба! – Ты первая, кто пришел сюда за помощью со времен твоего деда Константина, – жутковато растягивая губы, сказала железная статуя, и глаза ее полыхнули. – Не по обязанности, не во время празднества или чествования моего имени. Мы все очень горды, маленькая соколушка. Не говори никому, – приказал он, – каждый в свое время сам должен захотеть проделать этот путь. И замер, ушел – я точно почувствовала, что нет больше его огня в храме. Мне потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя. И, когда я уже направилась на выход, опять скрипнула дверь подсобки, и оттуда вышел совсем молодой служитель. Заспанный, недоумевающий. – Простите, – покаялся он, – что-то сморило меня. Могу я вам помочь, ваше высочество? – Спасибо, – голос у меня был слабый, – я уже ухожу. А скажите, отец, где старый священник? Он точно служил в храме семь лет назад. – Умер года два как, ваше высочество, – недоуменно ответил он. Я кивнула, попрощалась и вышла, чувствуя спиной взгляд Красного Воина. Он не помог, но дал мне надежду. Мы ведь всегда со всем справляемся, правда? * * *Профессор Тротт, вымотанный, как после дневного марафона, шагнул в свою гостиную из Зеркала и тут же накрыл себя щитами, присел, прикрыл глаза. В доме кто-то был, хотя его защита не среагировала. Природник мягко встряхнул кистью, отправляя в полет поисковые маячки, прикоснулся к полу, запуская волну электричества – она ушла в сторону кухни и там, у двери, встала искрящейся стеной, наткнувшись на чужие щиты. Тут же дернулась следилка на запястье, и он выругался, уже понимая, кто пришел в гости. – Тихо ты, параноик ненормальный, я это, – раздался голос Мартина с кухни. Макс досадливо поморщился, чувствуя, как от усталости дрожат руки, и пошел на голос друга. Блакориец пил молоко из его холодильника и мрачный взгляд хозяина дома встретил с извиняющейся ухмылкой. – Какого черта ты тут забыл, Март? – раздраженно поинтересовался Тротт, ополаскивая руки и лицо над раковиной. – Дай сюда. – Он отнял у блакорийца пакет молока, аккуратно налил в стакан и начал жадно пить. Мартин пригляделся, повел в его сторону рукой, сканируя. – Ого! – сказал он с восхищением. – Это где тебя так упахивают, Малыш? Кто этот злодей? У меня такое истощение было после памятного путешествия по борделям в Форштадте, – он хохотнул, – уработали меня девочки. – Избавь меня от подробностей, – сухо отрезал Тротт. Налил себе еще молока. – Повторяю вопрос. Какого ты здесь делаешь? Это моя территория, и ты знаешь, что я терпеть не могу незваных гостей. И щиты мои не смей больше трогать, Март. Я серьезно, иначе покалечу. – Ужасный Малыш, – глумливо поддразнил его непрошибаемый барон. – Гостей он незваных не терпит. Да ты и званых не очень. Мартин увидел, как перекосило друга, и на всякий случай отступил назад, поднял руки. – Да не трогал я их… почти. Поигрался немного. Скучно было, пока тебя ждал, а на улице холодно и деревья твои явно меня на перегной пустить желают. Хочешь, покажу слабые места? Макс допил молоко и с грохотом поставил стакан в раковину. Но тут же включил воду, чтобы помыть. – Ладно, – неожиданно смирно сказал фон Съедентент, – ухожу. И открыл Зеркало. – Придурок, – пробурчал Тротт. – Что надо-то было? – Что я слышу? Малыш дрогнул? – потешно изумился барон. Макс смотрел на него сухо, не мигая, и он посерьезнел и признался: – Посоветоваться пришел. Тебя не поймать. Где ты пропадаешь, что мобильник не ловит? – Учусь, Кот. Тебе срочно? Переживешь, пока я приму душ? – Переживу, – согласился Мартин весело. – Заодно за пивом схожу. – Ужин принеси, – раздался голос инляндца уже из коридора. – Пусть от тебя хоть какая-то польза будет. * * *Макс успел и душ принять, и вколоть себе стимулятор. Тело стыдно болело, мышцы жгло, как будто каждую жилу растянули да еще и плеснули на нее легкой кислотой. Тренировки проходили почти ежедневно, когда в Песках был поздний вечер, а в Инляндии – еще день. Приходилось менять свое расписание, меньше спать, но Тротт не мог отказаться от возможности учиться у мастера. – Темнота – помощник учителя, – весело объяснил ему Четери. – Как только начнешь уверенно чувствовать себя ночью – днем тебя никто не одолеет. Дракон словно и не уставал вовсе, и к концу уроков, когда у Тротта руки уже немели и пальцы едва удерживали оружие, начинал двигаться еще быстрее, оставляя в науку длинные порезы и уколы. – Легче, – требовал Мастер, – бой не обязанность, радость. Не камни ворочаешь, а отдаешь почести богу войны. Пока не начнешь двигаться как надо, не дам тебе доброго оружия. Заслужи сначала. Дракону тренировки точно приносили радость – ругал он много, жестко, по-мужски, хвалил редко, и за каждое одобрительное слово, за каждый взгляд Макс готов был терпеть и солдатскую грубость учителя, и усталость, и раны, и рисковать, тратить резерв, шагая Зеркалом через нестабильные стихийные валы на границе с Песками. А когда Четери входил в раж, начинал сражаться в полную силу, когда глаза его загорались и каждый удар сопровождался сумасшедшим смехом, Тротт ощущал настоящее благоговение. Ну и что, что после этого он, измочаленный и окровавленный, валился на расписную плитку внутреннего двора, а Мастер сначала протирал и убирал клинки, а потом уже помогал ему встать и осматривал раны. И ровно объяснял ошибки. – Твоя задача – превзойти меня, – говорил он перед каждой тренировкой. – Помни об этом. Искусство передается от учителя к ученику, и каждый следующий Мастер должен быть сильнее наставника. В этом смысл искусства боя. В конце концов последний воин должен сравняться с Красным. Это высшая почесть для человека и высшая хвала от бога. Светлана, супруга Четери, смотрела на Макса с состраданием, но молчала: ни вскриков, ни ахов, даже когда он щедро поливал землю своей кровью. Но уже ко второй тренировке появились у фонтана во дворе и кувшины с водой, и закупоренные бутыли с молоком, и тонкие полотенца. И служанки, готовые помочь рыжеволосому гостю из далекой страны. Тротт не обращал на них внимания, но после сегодняшней тренировки Чет подозвал одну из них и приказал послужить ученику. Черноволосая и темноглазая служанка, невысокая, полненькая, с очень женственными изгибами, послушно лила воду из кувшинов, пока он обмывался, и потом усердно вытирала его, прикасаясь мягко, осторожно. В глазах ее были страх, и любопытство, и еще что-то очень женское – как у Вики, когда она пришла к нему ночью. Дракон тем временем присел на корточки рядом с женой – что-то говорил ей, и глаза ее наливались истомой, касался плеча, шеи, гладил по бедрам, ничуть не стесняясь окружающих. Макс отвел взгляд. Слишком это было откровенно. И слишком задевало его. – Иди, Светлана. Нам с учеником нужно поговорить наедине, я скоро приду к тебе, – приказал Четери, и супруга его, не говоря ни слова, кивнула, поднялась. А дракон направился к Максу, отослал служанку. – Тебе нужна женщина, – строго сказал он, когда они остались одни. – Ты зажат, жилы твои не расслаблены, чресла не пусты. Сила перегорает и застаивается, делает мышцы ленивыми, неповоротливыми. Сходи в наш храм Синей – девы с радостью примут тебя и будут служить, чистые, послушные. А если оставишь ребенка, то я о нем позабочусь. Только женщина дает легкость, восстанавливает потоки энергии. – Нельзя, – коротко ответил Макс. – Ты же знаешь, кто я. Нельзя терять контроль. Хорошо тебе будет, если я в твоем городе выпью кого-нибудь? – Страх тоже скручивает тело и убивает ритм, – резко отозвался дракон. – Себя ли боишься? В наше время темные не избегали любовных битв. – Время другое, – сухо сказал Макс. – Сейчас нельзя. Они не голодали. И не сходили с ума, когда насыщались, и не представляли угрозы для мира. Мало кто сможет противостоять мне, Четери. Поверь, я видел, к чему это может привести, да и сам стоял на грани. – Не переживай, – с насмешкой ответил Чет, – если ты сойдешь с ума, я окажу тебе честь и убью тебя сам. – Обещаешь? – серьезно взглянул на него Тротт. – Обещаю, – коротко ответил Четери. Стало тихо. Макс лечил себя, Четери лениво водил рукой в воде фонтана, расслабленный, почти мечтательный, а темная ночь укрывала мужчин тонким и горьким запахом цветов, похожим на аромат юной девушки, и от запаха этого кружилась голова и сердце начинало биться сильнее, разгоняя кровь. И, чтобы отвлечься от задумчивости, в которую его ввергали эта ночь и этот запах, Макс спросил: – Четери, как ты узнал, кто я? Никто не может видеть темных, если они этого не хотят. Ты способен видеть структуру ауры? И как ты понял, что подруга Матвея – Рудлог? Для меня ее аура хаотична, я не смог определить, кто она. – Плохо смотрел, – хмыкнул Чет. – О какой структуре ты говоришь? – У тебя, – начал объяснять Тротт, – голубоватое свечение, заключенное в косые потоки стихии Воды и Воздуха. Внутри – родовые знаки. Похоже на каркас здания или корабля, подсвеченный изнутри. Чет внимательно выслушал его, удивленно покачал головой. – Нет, ты что, у нас не так. Никаких каркасов. Чистая стихия. Мы видим суть, ощущаем ее. Не зрением. Это как жар от огня, но только если бы ты мог видеть тепло и образы, которые оно несет, лес, в котором росло дерево, использованное для костра, смену времен года над этим лесом. Мы же потомки Синей и Белого, мы воспринимаем как сенсуалисты – чувства, темперамент, воспоминания. Я сейчас умею это куда лучше, чем раньше, а Нории, как и все Владыки, изначально так мог. – Не понимаю, – с легким раздражением сказал Тротт. Четери вздохнул. – Как объяснить слепцу, что такое свет? Ну смотри… Ты же не перепутаешь костер с водой? А темноту – с солнечным днем? В тебе столько тьмы, что можно затопить всю Тафию. И воздуха очень много. И виты. В твоих друзьях нет такого, нет родового наследия. Только у блакорийца, но кровь его слаба. А у тебя есть. Я свою ауру не вижу, а у Нории она – как огромное озеро вокруг, будто из него бьет столб силы и потом фонтаном опускается на землю, растекаясь до горизонта. А твоя девочка, маленькая Рудлог, суть огонь, но столб слабенький, совсем крошечный. Может, и еще родовое что-то есть, воздух или земля, но пока она не созрела – трудно сказать. Так бывает: более сильная стихия подавляет, закрывает слабую. А ее огонь четко виден и сейчас. Это как… – он задумался, – как фонарь. Ты, получается, видишь стекло, и фитиль с маслом, и совсем немного света. А мы – только свет, но очень четко: его силу, тепло, объем. Макс живым воображением не отличался, а уж поэтичные описания воспринимал с трудом. Но разницу уловил. – Почему она боится тебя? – вдруг спросил дракон. – Кто? – уточнил Тротт. Чет спокойно смотрел на него, и инляндец не выдержал, опустил глаза. – Я делал ей больно. Физически. – Накажу, – ровно отозвался Четери, но в глазах его блеснули ярость и разочарование. – Женщин трогать запрещено, а детей – тем более. Она еще девочка и душой, и телом. Раньше в поединках, если убивали женатого мужчину, победитель брал на себя заботу о его женщине и детях. Или, – Мастер присмотрелся, – ты уже наказан? – Я не понимаю тебя, – сквозь зубы проговорил Макс. Чет усмехнулся. – Злишься… щенок. Иди, не искушай меня дать тебе очищение. Рано еще, не готов. Само тебя найдет, когда придет время. Иди! Я позову тебя завтра. Дракон встал и пошел в сторону дворца. А Тротт с полным ощущением, будто его только что выпороли, открыл Зеркало домой, в Инляндию. * * *На кухне загремел посудой Март, и так аппетитно запахло жареным мясом и овощами, что Макс чуть не взвыл от голода. Друг как почувствовал – появился в гостиной с полными тарелками, бухнул их на стол. – Ешь, проглот, – пробурчал он, – раз я на этой неделе почетная нянька. То слезы вытираю, то жратву таскаю. Мне бы чепчик и передник с оборками, и образ будет завершен. Блакориец еще раз сбегал на кухню, вернулся и упал в кресло, открывая бутылку с пивом, к которой тут же присосался, как к живому источнику. Макс уже переоделся в футболку с длинными рукавами, в домашние брюки и начал есть, стараясь не вгрызаться в мясо с урчанием. Видят боги, после занятий с Четери он снова стал ощущать удовольствие от вкуса сочного жареного мяса или сладкого молока, от пахнущего чистотой белья и удобной кровати, от возможности выспаться. Даже от боли в мышцах – давно он в этом мире не давал им работы. – Ну и где ты так урабатываешься? – повторил вопрос Мартин, подождав несколько минут – пока у друга в глазах пропадет голодный блеск. – У дракона? – Я к нему в Пески Зеркалом хожу, – немного невнятно ответил Макс. – Резерв от этого иссушается напрочь. Очень трудно удерживать стабильность портала из-за их Стены. Глаза блакорийца блеснули азартом. – Нет, не проси, – угрожающе сказал Макс. – Один раз, – со смешком попросил Мартин. – Если ты на это способен и есть ориентир, то я что, хлюпик какой? Хочу попробовать. Спроси разрешения у своего дракона. – Нет, – пробурчал Макс. – Да! – провозгласил Март. – Иначе явлюсь без приглашения. И Вики с Алексом тебя сдам… – Март, – холодно прервал его инляндец, – о чем поговорить хотел? – Да, – барон рассеянно улыбнулся. – Сейчас разглашу тебе межгосударственный секрет. Но ты у нас особой болтливостью не страдаешь, поэтому можно. Сестра Марины Рудлог вышла замуж за короля Бермонта. – Не слышал, – сухо сказал Тротт. – Это неудивительно: весь континент за свадьбой наблюдал, а ты не знаешь, – отмахнулся фон Съедентент. – Но не в этом суть. Его заразили берманским бешенством. Знаешь, что это такое? Макс покачал головой. – Он сейчас в стазисе, почти мертв. Марина просит помощи, но мы помочь не можем. И я смотрел, и Данилыч с Вики. Вирус развивался бешеными темпами, поражены внутренние органы, множественные подкожные кровоизлияния, легкие почти отказали, печень, почки. Я подумал, что для тебя это может стать неплохим вызовом. – Мартин, – сказал Тротт очень устало, – у меня просто нет времени. Я понимаю твое желание угодить женщине, но клянусь, мне просто некуда впихнуть эту задачу. Я еще не раздал долги по препаратам. Но даже если я возьмусь: разработка вакцины, если она вообще может быть создана, – дело нескольких лет. И не для одного человека, а для целой группы. И то… если организм уже так поражен, то даже в случае создания вакцины Бермонт все равно умрет – не от интоксикации, так от отказа органов. Виталистика не панацея, сам знаешь. Барон хмурился. Отставил бутылку, с досадой щелкнул по ней пальцем. – Знаю, Макс. Но я должен был спросить. – Я могу через тебя посмотреть, – предложил Тротт, глядя на разочарованное лицо друга. – Но только потому, что ты просишь, Март. – Посмотри, – без энтузиазма согласился блакориец. Природник подошел к другу, сдавил виски пальцами. – Какие у тебя нежные ручки, Малыш, – глумливо захихикал Мартин. – И глаза красивые. Родился бы ты женщиной – давно бы уже на тебе женился. – В зубы дам, – предупредил Макс сухо. – Помолчи. Вспоминай. И глаза закрой. – Черт, я забыл, как это неприятно, – сквозь зубы пробурчал Мартин. – Как сороконожка в мозгах копошится. – Молчи! – рявкнул Тротт. Он смотрел, прикрыв глаза, – и отмахивался от обрывков ненужных воспоминаний, морщась от видений про Марину Рудлог, от придворных дел, от смутных желаний, от имени «Виктория» и отзвуков стихов, от тоски и любви к огню. И вот он уже был Мартином – и чувствовал вкус вина и запах камня в доме в Блакории, и проводил руками над Бермонтом, и видел то, что видел друг, и ощущал то, что ощущал он, сжимая зубы от близости родственной стихии. Отсоединился, и блакориец несколько секунд тряс головой, грязно ругаясь на своем языке. Схватил недопитую бутылку пива и в несколько глотков осушил ее. – Безнадежно, – сказал Макс. – Даже пытаться не буду. Извини, Мартин. – Да я и сам знал, – тоскливо ответил друг. – Но хотел услышать от тебя. Ты ведь никогда не боялся невозможного. – Я не бог, – суховато отозвался Тротт. После сытного ужина и потраченных на чтение памяти сил глаза начали слипаться, и организм, решив, что с него довольно, настойчиво требовал сна, хотя впереди еще была работа. Мартин попрощался и ушел, оставив после себя грязную посуду и пустую бутылку. И хозяин дома, вместо того чтобы упасть в кровать и прежде, чем пойти в лабораторию, пошел мыть тарелки. Дома у него все должно быть идеально. * * *Мартин фон Съедентент, вернувшись домой, откупорил еще одну бутылку, расслабленно упал на кровать, выключил свет и, глядя на танцующий огонь в камине, с удовольствием попивал пиво. По сути, он и так все знал и не нужна была эта консультация у Макса, – но как можно было отказаться от возможности подразнить друга? И самое главное – не смог бы барон спокойно смотреть в глаза Марине, зная, что не испробовал все варианты. Короли рождались и умирали, и, честно говоря, на его веку уже столько их сменилось, что болезнь Бермонта не явилась для блакорийца каким-то потрясением. Куда больнее, когда уходят в небытие родные и друзья, когда ученики, обладающие гораздо меньшим потенциалом, чем ты, стареют на твоих глазах. Но и это он пережил. Даже привык. И, не будь Марины, вряд ли вообще обратил бы на этот случай внимание. Тихий звон вызова он услышал ночью, когда уже расслабился и задремал. Прислушался, повел рукой, опуская щиты дома, и удивленно поднял брови – из Зеркала шагнула Виктория, как всегда, безукоризненно красивая. И немного настороженная. Барон, в расстегнутой рубашке, лохматый, черноволосый, со сверкающими чуть пьяными глазами, насмешливо приветствовал ее: – Прекрасная дама у меня в спальне ночью. Мстить пришла? Будь нежной, и я не буду сопротивляться, – и он раскинул руки, плеснув из бутылки пиво на простыни. Виктория фыркнула, аккуратно присела на край кровати и вынула из его пальцев бутылку. Мартин приподнялся, оперся на локоть. – Я знаю, что ты поздно ложишься. Я от Алекса. – Ему повезло больше, чем мне, – согласился барон уныло. – Я-то был у Макса. Глаза у него, конечно, красивые, но с твоими не сравнить. – Маг еще раз оглядел гостью, осторожно провел пальцами по ее тонкому предплечью и тут же опустил руку. – Так что случилось, Вик? Ты ко мне пришла первый раз за… – он махнул рукой, – а, черт, не вспомню. Первый раз. – Я просила Сашу связаться с Алмазом, – продолжала Виктория, не давая сбить себя с толку. – Я звонила, но телефон Дед не берет. Пыталась отправиться Зеркалом, но соскочила. Алекс тоже попробовал, но у старика вокруг такие щиты, что не пробиться. Плюс в прошлый раз он четко сказал: не нужно его отвлекать. Она взглянула на Мартина – тот усмехался. – Так душка Алекс отказал, и ты вдруг вспомнила, что есть еще и я? Странно, как это ты не направилась к Максу. Хотя… он сейчас немного напряжен, да. – Ты поможешь? – прямо спросила придворный маг Инляндии, не реагируя на провокации. – Хочешь, чтобы я попробовал щиты Деда на прочность, Кусака? – задумчиво поинтересовался барон. – А ты способен их вскрыть, Кот? – в тон ему ответила Вики. Говорили они тихо – то ли темнота этому способствовала, то ли ночь, и непривычно это было для обоих. Мартин задумался, рассеянно разглядывая фигуру гостьи, освещенную отблесками пламени из камина. Остановился на груди, полюбовался несколько секунд. Она стала крупнее – и барон дернул пальцами, вспоминая ощущение тяжести и упругости в своей ладони. Сколько лет прошло – он забыл напрочь бо́льшую часть своих женщин, а вот Вики стоит перед глазами так отчетливо, будто только утром ушел от нее. – Ты представляешь, что он со мной сделает? Ради чего хоть, Вик? – Хочу задать вопрос, – ответила леди Виктория. – Какой вопрос? – настойчиво спросил Март. Виктория раздраженно отвернулась. Помолчала. – Я сегодня сопровождала Луциуса к Полине Бермонт. Открыла ему Зеркало, потом отправила обратно. Послушала. Он не знает, как вылечить. А Алмазыч вдвое старше нас, Мартин. Он должен был застать эпидемии бешенства, и я не верю, что кого-то из старших не звали на помощь. Даже если он не в состоянии решить проблему, то у него ведь есть выходы на Черныша, Ла́ктореву и других. Мартин от удивления даже сел. – Что с тобой, Вики? Ты никогда не отличалась особой чувствительностью. – Мне жалко королеву Полину, – огрызнулась Виктория. – Я всю неделю не могу выкинуть это из головы. Не понимаю, – она осеклась, но друг слушал молча, внимательно. – Не понимаю, Мартин. Я же лечила ее… она вся избитая была. И… ее изнасиловали. Муж, Мартин. Я же Бермонта сканировала – его следы на ней. Все это сделал муж. А она его любит. Простила, понимаешь? Без раздумий. И борется за него. Я просто не могу перестать об этом думать! – почти выкрикнула она. – Не понимаю. Как можно после такого простить? И если он ей и после этого нужен, то что же будет, когда он умрет? – Да, тебе-то всепрощение свойственно еще меньше, чем чувствительность, – согласился блакориец. Виктория хмуро посмотрела не него. – Речь не о тебе. – Не обо мне, – кивнул Мартин покладисто. Поднялся, потянулся – ну точно как кот. – Давай попробуем. Думаю, посреди ночи старик нам особенно обрадуется. И, – он ухмыльнулся, – говорить будешь ты, а я – прятаться. – Что ты попросишь взамен? – поинтересовалась волшебница. Мартин, натягивающий ботинки, смешливо покосился на нее. – Ты сейчас шутишь, да? Или это на тебя так общение с Инландером, у которого, по слухам, в голове счетная машинка, подействовало? – Он присмотрелся к Вики, опустившей глаза, и захохотал. – Впрочем, раз ты предлагаешь… Я тебе раскрываю щиты, а ты выходишь за меня замуж. Договорились? – Взгляд ее блеснул гневом, и он хмыкнул. – Ну, так я и думал. Так что, увы, придется мне помочь тебе исключительно – страшно сказать – из-за того, что ты мне дорога и я тебе просто не могу отказать. Безвозмездно. – Болтун, – проворчала она успокоенно. – А если бы я согласилась? В спальне повисла тишина. Мартин промолчал. Взгляд его был тяжелым, предупреждающим, и ей вдруг стало стыдно, что она никак не может перестать колоть его. Барон ушел в гардеробную, взял теплую куртку и длинный плащ на меху – для Вики. – В горах сейчас холодно, как в морозильнике, – напомнил он. – Накинь, а то вдруг Дед собьет нам тепловые коконы. И не вмешивайся, хорошо? Самому любопытно себя проверить. * * *Через двадцать минут пространство вокруг обсерватории в Северных горах Рудлога, окутанное метелью и воющее от порывов ветра, полыхнуло ярко-желтым столбом, таким высоким, что его увидели и в предгорьях – создавалось впечатление, будто среди пиков извергается огромный вулкан. Вниз к долинам понесся оглушительный треск, увлекая за собой лавины и камнепады, и вслед за ним фиолетовым призрачным сиянием вспыхнул гигантский купол защиты. Замигал, запульсировал. И погас. Обсерватория Алмаза Григорьевича На нижнем этаже обсерватории зажегся свет в окне. А через минуту из дверей вышел очень злой Алмаз Григорьевич. На нем были пижама, тапочки, ветер трепал бороду – но под ногами его плавился, таял снег, и метель мага не касалась. В руке его вспыхнул и застелился по земле искрящийся огненный кнут. – Ну, я побежал, – весело сказал Мартин. Но пошел не назад – вперед, навстречу учителю. Вики поколебалась и шагнула за ним. – А мы тут вас навестить решили! – крикнул блакориец издалека. – Давно не виделись, Алмаз Григорьевич. Вы очень бодро выглядите! По его щиту звонко и мощно хлестнул кнут, и Март поморщился. – Ну не сердитесь, – уговаривал он покаянно, подходя еще ближе, – в вашем возрасте вредно сердиться. – Фон Съедентент, – проскрипел Дед мрачно, но голос его эхом раскатился по горам, – зря я тебе уши не оборвал еще на первом курсе. И руки. Ты, стервец, как это сделал? – Могу показать, – скромно сказал Мартин, тоже усиливая голос. И получил еще один удар – щит затрещал, вниз дугами побежали разряды. – Лыськова, – обратился Алмаз к прячущейся за спину Мартина Виктории, – и ты здесь? Вам жить надоело, что ли? Сказал же: прибью! А тебя, Съедентент, дважды. – Он не виноват! Это моя идея! – крикнула Вики сквозь ветер. Алмаз раздраженно постучал кнутом по земле и снова хлестнул – и вместе с тонкой линией огня полетела вперед, растапливая снег, тупая стена Тарана. Кажется, он правда был зол. – Садись! – крикнул Мартин и заскрежетал зубами, удерживая щит. – Ну хватит уже приветственных объятий, – проорал он, – Алмаз Григорьевич! Не сердитесь! Пять минут, и мы уйдем! Я даже щит вам восстановлю… и укреплю!!! – А настройки кто мне восстановит, слизень ты безмозглый?!! – грохотал Дед, швыряясь Таранами так легко, будто в теннис играл. – Я вас, индюков, звал? Здесь любое магическое вмешательство сбивает настройки для телескопа. Уже старику не дают побыть одному! Вырастил на свою голову, научил! Алмазыч в пижаме, с развевающейся по ветру бородой, выглядел и комично, и устрашающе. Смеяться, правда, не хотелось вообще. Вики прижималась к Мартину сзади, щедро делясь резервом, а он настраивал щиты и двигался вперед. – Я готов в искупление вымыть вам в обсерватории все сортиры, – крикнул Март, – Алмаз Григорьевич, вспомню боевую молодость!!! Все будут сиять, клянусь! Старов дернул уголком губ, махнул рукой и ушел обратно в обсерваторию, оставив ошалевших учеников на скользкой, хлюпающей грязи, в которую превратился склон горы. Они прижались друг к другу под метелью, что с сухим шелестом секла по щиту. – Пронесло? – недоверчиво спросила Виктория. – Кажется, да, – с неуверенностью пробормотал барон и взял ее за руку. – Держись за меня, поскользнешься еще. Пойдем? Будем надеяться, что он нас на входе не изжарит. Обсерваторию они видели впервые – и остановились, оглядываясь. Огромное и темное пустое пространство, множество приборов по периметру, широкий телескоп и столько стихийных плетений, что даже вздохнуть страшно. – Заходите, коль пришли, – проворчал откуда-то справа Алмаз. Там, в темноте, светился проем двери, и гости пошли на свет. – Ваше счастье, что я сегодня в настроении. – Боюсь даже представить, что бы было, если бы настроение не удалось, – с комическим ужасом проговорил Мартин, проходя в крошечный кабинет. – Ну и сильны же вы, Алмаз Григорьевич. – Ты мне зубы не заговаривай, фон Съедентент, – буркнул Старов. Он уже сидел за столом, и в глазах его был упрек. – Вы простите меня, Алмаз Григорьевич, – серьезно попросил Мартин. – Виноват. Алмаз раздраженно хлопнул ладонью по столу, перевел взгляд на волшебницу. – А ты, Лыськова! Вот уж от кого не ожидал! Говорил я: не связывайся с этими охламонами! – Очень нужно было увидеть вас, Алмаз Григорьевич, – смущенно пояснила Виктория и направилась к учителю обниматься. Он всегда относился к ней снисходительнее, чем к остальным. И сейчас с недовольным лицом, но похлопал по спине, вытерпел поцелуй в щеку. – Пять минут, – предупредил Дед. – Говорите и выметайтесь. Вики невозмутимо присела за стол, а Март подошел к двери, да так и застыл там, глядя на гигантский телескоп, окруженный подрагивающей вязью настроек. Эхо от его вмешательства задело и это чудо. Очень хотелось взглянуть на небо, своими глазами увидеть то, о чем рассказывал Алекс, но просить учителя барон пока не решался. А то можно опять Тараном схлопотать. Вики кратко рассказывала про беду с Бермонтом, а Мартин все смотрел в пустой зал, в котором раздавалось эхо ее голоса, и думал: неужели и он лет через восемьдесят, если доживет, предпочтет вот так скрыться от мира и заниматься чем-то глобальным и непонятным остальному человечеству? – А от меня-то вы что хотите? – сухо буркнул Алмаз. – Я здесь не помогу. Мне еще лет шестьдесят было, когда звали на помощь в Бермонт. Черныш тоже присутствовал. Мы тогда вдвоем бились в его лаборатории, почти два года потратили без толку. Решение одно: зараженное поселение – на карантин, контактов между здоровыми и заболевшими не допускать. Пока не догадались все могильники огнем выжечь, чтобы никто не расковырял, о старую кость не оцарапался, до тех пор победить эпидемию не получалось. И началось-то после долгого перерыва из-за того, что зачем-то решили перезахоронить кладбище. Сначала один из рабочих заболел, потом другой – ушел в лес, там подрал встречных. И понеслись вспышки одна за другой. Но тогда справились, да, справились… Откуда только взяли сейчас штамм, – он покачал головой. – Еще и усиленный. – То есть вообще ничего нельзя сделать? – расстроенно спросила Вики. – Я думала, вы всё можете. – Лыськова, – сварливо произнес Алмаз, – неужели ты еще не поняла? Есть предел могуществу мага. После определенного уровня растет лишь резерв. Оттого мы и уходим в узкую специализацию, развиваем ее. Вот этот паразит, – он мотнул головой в сторону Марта, тот сделал невинные глаза, – уже сравнялся со мной в защите, а то и превзошел. Свидерский почти равен мне в боевой магии. Но нас единицы… выскочек. Посмотрите на средний дар: маги живут лишь чуть дольше, чем люди, стареют почти так же. Чтобы уметь больше, нужно быть потомком бога… но у них дар еще у́же, чем у нас. Мощнее, но уже. Проклятие родовой магии. И проклятие нашей магии, классической, – мы обладаем широчайшим спектром возможностей, но есть предел, за который ни один человек пока не шагнул. Нам бы силу их крови и наши возможности… – Он расстроенно постучал ладонью по столу. Взглянул на Марта. – К телескопу не подпущу, и не смотри на меня так. Мне еще настройки править; если рядом будешь крутиться, я тебя прибью от злости. Мартин разочарованно вздохнул. – Алекс хотел с вами поговорить, Алмаз Григорьевич, – вспомнила Вики. – Есть основания полагать, что Тура катится к концу света. Нежить восстает, стихия смерти иссякает, провалы межмировые становятся чаще. И демоны проявляются… Алекс в трансе видел войну. Многотысячные войска, и думаем мы, что они придут из Нижнего мира. И что все это связано с отсутствием Черного Жреца, Алмаз Григорьевич. Только где он, и как его вернуть, и существует ли он вообще? Не верю, что вы не обсуждали это между собой старшей когортой. Старик выслушал ее внимательно. – Конечно, мы говорили об этом, Лыськова, – сказал он спокойно. – Но к старости становишься фаталистом. Могу вас успокоить: вряд ли будет конец света в том виде, в котором мы его представляем, и вряд ли он будет скоро. Я имею в виду разрушение планеты и гибель человечества. Если полностью уйдет стихия Смерти, то исчезнет вся магия, и нам придется приспосабливаться жить без нее. Поэтому я и тороплюсь узнать больше о Вселенной – ведь такой возможности после не будет. Что касается Туры… Какие-то катаклизмы наверняка произойдут. С севера придут льды, удерживаемые Бермонтом, в Рудлоге снова откроется вулканическая активность, Блакорию затянет болотами, часть суши погрузится в море. Но любая система рано или поздно приходит в равновесие. И наша придет. И до воцарения на Туре потомков богов здесь жили люди и было достаточно земли для них. – Вы так спокойно говорите об этом, – потрясенно произнесла Виктория. – Лыськова, – сочувственно сказал Алмаз, – подумай сама. Дело угасания или отсутствия одной из Великих Стихий – не человеческого уровня, божественного. И решить его могут только боги. А мы можем ждать. И держаться. В конце концов, – он грустно усмехнулся, – в государях достаточно божественной крови, чтобы даже при ослабевании стихий удержать Туру в течение нескольких лет. А там, может, и выплывем. В тишине огромной обсерватории все это звучало гулко и безнадежно. – Вот что, – Старов задумался, – пусть Свидерский приходит ко мне завтра, часиков в пять. Расскажет о своих видениях. Черного Жреца мне вернуть не под силу, а вот возможная война беспокоит. Посмотрю, что там предвидение, а что – просто бессмысленные образы. Может, зря он вас пугает. А теперь, – маг взглянул на часы, – уходите. – Щит восстановить? – спросил Мартин. – Сам восстановлю, – пробурчал Алмаз. – Убирайся. И им ничего не оставалось, как уйти. * * *– Ну? Я угодил тебе, моя прекрасная Виктория? – принимая у волшебницы плащ, спросил барон, после того как они вышли из Зеркала обратно в его спальню. – Выпьешь со мной вина? – Спать пора, – отозвалась она, и Март понимающе усмехнулся. – Я пойду. И спасибо тебе, Мартин. – Обращайся, – произнес он ей вслед. Взял недопитую бутылку пива, упал в кресло – да так и сидел, глядя на пожирающий дерево огонь, пока не задремал.