Глава 22. Влюблённая Мэрри Поппинс

Моменты, превращающиеся в отметины на линии нашей жизни. Пустяковые мгновения, когда ты оказываешься не собой, а лучшей и недоступной частью себя.

Когда твоя жизнь на секунду встаёт на паузу, и ты хочешь записать момент и мотать его до бесконечности назад, чтобы смотреть снова и снова. Снова и снова.

Это порхающие по твоим губам чужие губы. Они нежнее и осторожнее коснувшегося кожи луча солнца. Они греют и наполняют сладким сиропом твою кожу, и она начинает пульсировать и посылать по всему телу волны тепла.

Это трепетные пальцы, что не пугают и не переходят границ. Они не хотят получить, они дарят. Просто объятие, а может, даже меньше. Только прикосновение, столь же лёгкое, как поцелуй.

Мне показалось, что Иван не меньше моего растерян.

Мне не казалось.

Когда он оторвался от меня, чтобы перевести дух от невинного по сути поцелуя, и мы остановились в нашем безвременье, я не позволила себе заговорить.

Иван смотрел мне в глаза, склонив голову набок, осторожно гладил кончиками пальцев мои скулы и будто бы хотел что-то сказать, но не мог поймать в воздухе один из тысячи вопросов.

— Вы чувствуете… — наконец шепнул он, так тихо, что я могла бы спутать его голос с порывом ветра и шелестом листвы.

— Не должна.

— Если я скажу вам, что всё можно…

— …то солжёте.

Он не преминул снова воспользоваться своим исключительным правом захватчика.

Теперь он был чуть решительнее, и я уже не была так безвольна. Почему-то идея потерять голову показалась привлекательнее, чем когда-либо.

И как бы хорош ни был Дмитрий, как бы ни были его губы приятны и умелы, я чувствовала с ним совсем не то.

Стало страшно.

Так страшно, что хоть кожу с себя срывай, умирай прямо тут.

— Стойте! Стойте.

Я прервала его. И тут же будто между нами стала взрываться цепочка из петард.

Бах-бах-бах.

Они отражались, искрили в наших глазах. Я видела их яркими бликами в его радужке, и от каждого взрыва чувствовала, как всё внутри разгорается сильнее и сильнее.

Да что же это?

Мои искренние ярость и сопротивление превратились в что-то иное. Извращённое. Вывернутое наружу. Мы будто были совершенно оголены сейчас, и даже смотреть в его глаза было больно.

Бах-бах-бах!

И я снова в его, до смешного не крепких объятиях. Он будто даёт мне шанс уйти, и спрашивается, чего я жду?

И чем смелее становился наш поцелуй, тем крепче я увязала, глубже уходила под бирюзовую толщу воды.

— Стойте!

И снова искры. Он превращал моё сопротивление в… вот это называется страстью?

Руки Ивана прижали меня крепче, теперь уже совсем смело. Губы будто ничего больше не боялись, и я поняла, что так откровенно никогда не целовалась. Вот что я представляла себе, когда речь заходила о «страстном поцелуе». Вот это вот всё.

Подогнулись колени, и Иван перехватил меня за талию, прижав к себе. Запрокинул мою голову, запустил пальцы в мои волосы.

Не должно быть всё так.

Я будто на безумной карусели, которая никогда не остановится. Лошадки никогда никуда не прибегут. По кругу. По кругу.

От такой безумной любви нужно бежать. И находить тихую гавань в эпилоге, принимая навсегда эти правила игры. Отказываться от сумасшедшей гонки, потому что вечность длиться не может.

И как же так вышло, что всё причудливо перемешалось, и этот страх я испытываю… именно с этим человеком?

Я вырвалась через силу и на его просьбу по-го-во-рить помотала головой и просто убежала.

Не поговорим.

И не договоримся.

Это я уже поняла, увы.

* * *

Я поняла, что он будет мне сниться. Что губы не прекратят гореть, точно посыпанные жгучим перцем, что будет всё так же страшно болеть в груди, и теперь мне с этим нужно будет жить или идти на повинную.

Я совершила ошибку.

И почему-то никто, кроме меня, этого не понимает?

На завтраке все сидели за одним столом. И зеленоватая от выпитого накануне вина Даша, и Ванесса, и дети. Все расселись по заранее распределённым местам, и я оказалась рядом с Дмитрием. Рядом с нами близнецы и девочки, точно это наши с ним дети. И безумно обходительный Дмитрий, будто бы лучший папа в мире, не затыкаясь болтал с Максом о «ХотВилс» и подавал Алику всё, что тот попросит.

А я избегала взглядов Ивана, который будто не мог с собой ничего поделать. Я могла. К счастью.

А Оксане на нас будто и вовсе было по барабану. Она сидела в окружении друзей и заливисто хохотала, но если приглядеться, поглядывала при этом на Ивана, будто хотела проверить, впечатлится или нет. Чем? Шутками? Или смехом?

Нет уж… я должна Оксану любить. Защищать. И больше никогда не предавать. А лучше сгинуть с глаз этой семейки и этого отца, который не видит берегов.

И хотела бы откинуться на грудь Дмитрия, который сидел в пол-оборота, будто специально для этого, но не позволял внутренний барьер.

Что-то вчера он не мешал целоваться.

Губы будто ещё сильнее стали «гореть». Онемели. И я, не сдержавшись, их облизала, тут же покраснев, потому что на другой стороне стола тяжело вздохнул Иван, извинился и вышел.

* * *

Мы с детьми сидели во дворе. Близнецы и Феня наяривали круги по поляне с воздушными змеями, а Мика читала, растянувшись на одеяле.

Я долго смотрела на неё, задумавшись о своём, и в итоге девочка подняла голову и вопросительно на меня посмотрела.

— Ничего… задумалась.

— О чём?

— Почему ты никогда не зовёшь Оксану мамой? — я не задавала этого вопроса раньше, считая нетактичным. Феня поселила во мне сомнения.

— Просто… Это по-европейски, — пожала плечами Мика и откинула назад волосы.

Точная копия жеста Оксаны.

— Даже лично?

— А когда мы общались лично? — Мика сняла тёмные очки и села, подобрав под себя ноги. Она склонила голову на бок, а я тут же вспомнила, как вчера на меня точно так же смотрел Иван.

— Она говорила… что много времени проводила вне дома, когда ты была маленькой…

— Я не помню, что было в детстве, это глупо.

Обычный вопрос.

Мика всегда это говорила.

Будто у неё кто-то напрочь вырезал первые годы жизни и любые разговоры об этом выводили девочку из себя.

— Первое, что я о ней помню… — Мика уже успела сделать вид, что снова погрузилась в книгу, потому теперь говорила со мной, глядя на страницу. Точно читала ответы, только вот глаза не двигались.

— Как она… говорит мне: «Почему ты не зовёшь меня мамой?», а потом плачет… — голос Мики был тихим, и я знала, что если заговорю, она уйдёт в себя. Так же бывало и с Феней, но у Мики это почти естественное состояние.

— Я помню, что она много плакала, когда Феня и мальчики были маленькими. Мальчикам было… может, месяц. Не знаю. Но они лежали в таких крошечных люльках. А Феня ещё не говорила, но ходила. И всё время дёргала меня за волосы. А я злилась. И хотела, чтобы Феня со мной играла, а не раздражала меня. И приходила Оксана. Учила Феню говорить «ма-ма», по слогам. Долго. Каждый день… А потом спрашивала у меня: «Кто я?», а я отвечала… Оксана. А она плакала.

— А папа? — наконец, спросила я.

Хлоп.

Ящик откровений захлопнулся, и Мика замолчала.

Её глаза стали бегать по строчкам. Туда-обратно. Туда-обратно.

— Лиза! А нам скоро?

— Через пятнадцать минут! — ответила я Фене, стараясь не смотреть на Мику и не смущать её ещё сильнее.

— А это много?

— Это трижды по пять! — я встала с пледа и отошла, чувствуя, что Мика за мной следит. Ей было… неловко? Быть может. Колючки часто совестливее добродушных.

— Это уже через… сколько кругов по поляне?

И мы пустились в пятнадцати минутную полемику о том, как долго длятся пятнадцать минут.