Глава 4

Специалист из конторы Аврешена оказался человеком молодым, но чрезмерно серьезным, словно за серьезностью этой он пытался скрыть неподобающе юный для столь ответственной должности, возраст.

Он хмурился.

И белесые брови сходились над переносицей. Он поджимал губы, и реденькая щетка усов топорщилась, топорщились и бачки, тоже реденькие, глядевшиеся чуждо, будто бы наклеенными. Специалист рядился в мышастый костюм и галстук повязывал черный, скучный, а в узел его втыкал булавку с платиновой цепочкой и подковкой — брелоком.

На удачу, стало быть.

Он трогал эту подковку, и хмурился сильней.

— Смею надеяться, — произнес он, окинув Райдо настороженным взглядом, — ваши документы… в порядке?

Голос его все‑таки подвел, дрогнул.

— В порядке, — заверил Райдо, с трудом сдерживаясь от смеха.

Первый выезд, как‑никак.

И парень отчаянно боится совершить ошибку.

— Я вынужден буду проверить.

Он шел неторопливо, копируя чью‑то походку, которая, надо полагать, была вальяжной, неспешной, но в его исполнении выглядела комично. Со спины паренек весьма напоминал Ната.

И это сходство иррационально радовало Райдо.

— Конечно, — он прикусил губу, чтобы не расхохотаться. — Проверите.

— И вы заполните бланки?

— Заполню.

— Благодарю, — паренек важно кивнул. — Законность — вот политика нашей компании.

В коляску он забрался и, покосившись на альву, которая сидела подозрительно тихо, обнимая медведя, устроился напротив.

На Ийлэ парень старался не смотреть.

Очень старался.

И смотрел на собственные перчатки из черной лайки, на носки новеньких сапог, на трость с массивным посеребренным набалдашником, массивный кофр…

…и все равно на нее.

С любопытством.

С тайным восхищением, которое Райдо пришлось не по душе. Вдруг подумалось, что этот человеческий мальчишка немногим ее старше, и при всей мишуре, которую на себя нацепил, все же специалист, молодой, но… Авершен — серьезная контора, и лишь бы кого в ней не держат.

И значит, у мальчишки есть работа.

Доход.

Перспективы.

А что за Райдо помимо краденого поместья? И ладно, не сам он украл, получил в подарок, но от этого не легче. И глядя на него, Ийлэ будет думать…

О чем?

О родителях погибших? О собственном унижении?

А парень… увезет ее в город, в квартирку тихую, уютную с геранями на подоконниках, с голубями и скатертями в клеточку. Женится… этот, если серьезный, то женится… имя даст.

Шанс забыть.

Притвориться, что все, что случилось в Яблоневой долине — это сон. Кошмар. А кошмарам — не место в новой ее жизни… и если так, то Райдо не имеет права мешать.

— Хочешь, я ему челюсть сломаю, — шепотом поинтересовался Нат, который на гостя смотрел исподлобья, с немалым подозрением.

— За что?

— За что‑нибудь, — похоже, вопрос вины или невиновности парня Ната не волновал. — А чего он на нашу альву выпялился?

А хорошее слово. И впрямь выпялился. Сидит, сжимает тросточку свою, уставился не то на Ийлэ, не то на медведя… хотя какой ему в медведях интерес? И значит, на Ийлэ.

Моргать и то боится.

Ресницы вон обындевели, смерзлись. А сам разрумянился.

Он молод и… наверное, с человеческой точки зрения симпатичен. Невысокий, но и не низкий, среднего роста, сухощавый, с лицом приятным… правда, возникало совершенно непристойное в данной ситуации желание этому лицу несколько поубавить приятности.

— Ему любопытно, — шепотом ответил Райдо, стесняясь и непонятного раздражения, и этого полудетского почти желания втянуть чужака в драку.

Победить.

И… и он человек.

С людьми драться — стыдно.

— Он ей не понравится, — Нат пришпорил лошаденку, вырываясь вперед, и собственный Райдо жеребчик радостно прибавил шагу. — Слишком мелкий и тощий.

— Ты тоже упитанностью не отличаешься. Полагаешь, для Ниры это имеет значение?

Нат насупился, впрочем, надолго его не хватило. Привстав на стременах, он оглянулся, убеждаясь, что коляска никуда не исчезла, равно как и охрана.

— Не знаю. Не думаю. Спрошу. Потом спрошу…

— Как встреча прошла? — Райдо ухватился за возможность сменить тему беседы. В конце концов, альва не принадлежит ему.

Есть договоренность.

Обязательства.

И права старшего со — родича… человек этот, быть может, ему просто — напросто любопытно, он альвов прежде не видел… и пробудет всего‑то пару дней, а потом уберется.

А если нет, то Райдо проследит, чтобы намерения его были в достаточной мере серьезными…

— Никак, — Нат вздохнул и признался. — Я, кажется, сделал глупость.

Этакая честность дорогого стоила, к тому же была весьма своевременной. С чужими проблемами у Райдо разбираться получалось куда как проще, чем с собственными. И он велел:

— Рассказывай.

Человек смотрел.

Сидел, вцепившись в трость, и смотрел.

Под взглядом его Ийлэ было неудобно. И она отворачивалась, но все одно продолжала чувствовать на себе внимательный этот взгляд. Нельзя сказать, чтобы человек пугал.

Молодой совсем.

Невысокий. Хрупкого телосложения. Рядом с Райдо он гляделся сущим ребенком и, наверное, сам осознавал это, оттого и пытался выглядеть серьезней.

Но сейчас Райдо не было.

Верхом решил возвращаться, доверив коляску одному из охранников.

Он рядом. Вон, видна спина, и если позвать… Ийлэ решительно повернулась к медведю: не станет она никого звать.

— Простите, — человек заговорил первым. — Премного прошу простить мое любопытство… и лишь исключительность этой встречи извиняет его… в ином случае я бы не посмел тревожить вас, но…

Он выдохнул и, достав из кармана окуляры в стальной оправе, торжественно водрузил их на нос. Стекла в окулярах были желтыми, словно из кусочков янтаря выточенными.

— Но вы и вправду дочь Нагиро — аль — Ашшабби?

Человек произносит имя с запинкой, и старательно выговаривает каждый слог, явно опасаясь и ошибиться, и споткнуться. И это имя в его губах звучит иначе.

Чужим.

Но Ийлэ кивает.

— Чудесно! — за желтыми стеклами глаз не разглядеть. — Я очень рад! Я… простите, я не представился, Талбот. Джон Талбот.

— Ийлэ.

— Ий — лэ, — повторяет он, растягивая имя. — Ийлэ — аль — Ашшабби, верно?

Пожалуй.

Она и забыла, что кроме имени у нее есть и фамилия, привязывающая ее, Ийлэ, к родовому древу. Впрочем, какой в том толк?

Древо это мертво.

— Я премного извиняюсь… я столько слышал о вашем отце… видите ли, — он привстал, но коляска подпрыгнула, и человек вновь плюхнулся на сиденье, завалился некрасиво, но выровнялся и пальтецо свое одернул. — Видите ли, мой отец, он тоже ювелир… конечно, обыкновенный… нет, известный в определенных кругах. Мастер. Вам, должно быть, это покажется странным… или вовсе нелепицей, но и среди людей есть мастера.

Он снова поднялся и, придерживаясь за высокий борт коляски, сделал шаг. Плюхнулся рядом и за руку взял.

— Вы извините, — повторил Джон Талбот, глядя на Ийлэ поверх желтых стекол. — Мама говорит, что я совершенно невоспитанный, но не могу разговаривать вот так, когда кричать приходится. Мне нужно видеть человека и…

Он говорил что‑то еще, возбужденно, взбудоражено, то и дело порываясь прикоснуться к Ийлэ.

Это было неприятно.

— Мне отец показывал каталоги… вообще‑то он надеялся, что я пойду по его стопам, стану ювелиром, но увы, руки грубоваты. Для ювелира если, а вот замки вскрывать — самое оно. Я хоть и молодой, но лучший в конторе.

Джон Талбот улыбался.

И казалось, был совершенно счастлив.

— И представляете, как я удивился, узнав, что на эту усадьбу ищут спеца! Да я сам вызвался! Я бы и бесплатно поехал, чтобы… а ваш отец, он где?

— Умер.

— Да? — удивился Джон Талбот, и удивление его было ярким, искренним.

Он и сам был ярким, пожалуй, янтарно — желтым, как его очки.

Искренним.

— Мне очень жаль… я, признаться, надеялся… то есть, я понимаю, что все ваши ушли… а вы остались, да? Почему?

— Потому что не взяли.

— Да?!

Очки съехали на кончик носа, и Талбот подвинул их пальцем, упрятанным в чехол перчатки.

— Вы… извините, — кажется, он понял, что сказал бестактность. — Я, наверное, не в свое дело полез… у меня язык поперед головы всегда… и при нанимателях‑то я стараюсь помалкивать, но… он сильно злой?

— Кто?

— Пес этот, — Джон Талбот наклонился, и Ийлэ, сама себе удивляясь, тоже наклонилась. — Просто он на меня так поглядывает… а он вам кто?

— Никто.

Не враг уже. Еще не друг.

— Да? Я подумал, что вы… то есть, вы и он… ну, бывает же… и вы извините, пожалуйста, что такое… — Джон Талбот умел краснеть и начинал с носа, который сделался даже не красным — пунцовым и ярким. Вспыхнули щеки, задрожали белесые короткие ресницы. — Я опять гадость сказал, да?

— Не гадость, но… почти.

Ийлэ вдруг ясно осознала, что этот странный человек не вызывает у нее ни отвращения, ни раздражения, ни страха.

— Я… я просто восхищался вашим отцом… и мой отец им восхищался… он мне альбом показывал, а еще одну вещицу… нет, она не нам принадлежала, мы не настолько богаты… то есть, мы не бедные, вы не подумайте. У отца дело свое и несколько мастерских, лавка опять же… и я сам неплохо зарабатываю. Я новый замок создал… и сейчас на него патент оформляют. А как оформят, то меня в младшие партнеры возьмут. Там, глядишь, и старшим стану… то есть, я не бедный.

— Я поняла.

— Вот, — с огромным облегчением выдохнул Джон Талбот. — И нам как‑то принесли пудреницу… то есть, для нее, дамочки, это была пудреница, а для меня… я никогда такого не видел! Там внутри замочек сломался. Замочек отец и взялся чинить, потому что остальное не тронул бы… там рисунок такой, камнями выложенный… озеро и на нем две цапли… и главное, что камни драгоценные, но не граненые, шлифованные. Получается вроде как мозаика, но… я не знаю, как это назвать… там камешек к камушку так плотно подогнан был, что стыков не видать вовсе! И рисунок гладкий. И рисунком выглядит, а на деле — мозаика… отец мне позволил посмотреть. Еще сказал, что только один мастер такое сделать способен был… что раньше‑то многие, ну, из ваших мастеровали, а потом позабыли… это ничего, что я так, по — простому?

— Ничего, — близость человека больше не смущала.

— Вот… вроде как, если при титулах, то оно и не к лицу… а у него талант… мой отец говорил, что негоже, когда талант, его в землю‑то…

В землю.

Это он правильно выразился. В землю.

В заледеневшую уже, слегка размытую дождями, но холодную, комковатую, в которую клинок лопаты вгрызался с немалым трудом… и еще песок в часах сыпался быстро… так быстро, что Ийлэ понимала — не успеет.

— Простите, — в сотый, кажется, раз повторил Джон Талбот, касаясь руки. — Я, кажется, опять ляпнул чего‑то не того, да?

— Да.

Если попросить Райдо, то… он не откажется перезахоронить… весной, когда земля отойдет. Он нормальный, в отличие от того… и он не стал бы убивать.

Талант в землю.

Джон Талбот молчал долго, минуту или две, и о чем‑то напряженно думал. От мыслей этих его лицо приходило в движение.

Морщины на лбу.

И прищуренные глаза.

И нос, который шевелится, хотя это невозможно, но все одно шевелится.

Пальцы тарабанят по набалдашнику трости. И Ийлэ уже самой интересно, о чем же таком думает Джон Талбот.

— Простите… — он облизал губы. — Это, конечно, не мое дело и вообще… но я вот подумал… и решил спросить… а вы не замужем?

— Нет.

В иное время Ийлэ, пожалуй, улыбнулась бы, до того забавен был человек с его смущением и неловкими вопросами.

Замужем?

Таких, как она, не берут в жены.

В любовницы, быть может… в содержанки… и наверное, это тоже выход, но от самой мысли о том, что ей придется…

Пришлось бы.

Ийлэ зажала рот руками, сдерживая рвоту. Нет и нет…

— Не замужем, — Джон Талбот почесал нос об изогнутую рукоять трости. — А… вы не хотели бы выйти замуж?

— За кого?

Тошнота отступала, оставив кисловатый привкус желудочного сока во рту, и стереть бы его, но чем… снегом?

Снег далеко, но если попросить, коляску остановят.

Пусть бы остановили.

— Ну… — Джон Талбот покраснел сильнее прежнего, — к примеру, за меня…

Он вскинул руку, прерывая поток возражений, которого не было, поскольку Ийлэ слишком растерялась, чтобы возражать.

Замуж?

За него?

Он человек… всего — навсего человек… и хорошо, наверное… и замуж…

— Я понимаю, что это несколько неожиданно и вообще предложения руки и сердца так не делают. И вы меня совсем не знаете, а я не знаю вас, но я уверен, что мы с вами найдем общий язык, — он приложил руки к сердцу, точнее к серой ткани пальто, и жест этот вовсе не выглядел смешным, как и сам он, маленький человечек в желтых очках. — Поверьте, лучше, чем кто бы то ни было, я осознаю, что мы с вами разные… что я вас не достоин и… но я понимаю, что вам здесь непросто. Я состоятелен. Я уже говорил, что у отца есть мастерские… я единственный наследник… и родители не будут против, когда узнают. Отец точно не будет. А мама только обрадуется.

В этом Ийлэ крупно сомневалась.

— Она давно говорила, что мне жениться пора и вот…

— Почему?

Один вопрос, но он понял все, что за этим вопросом стояло. И ответил искренне:

— Я хочу вам помочь.

— Мне не надо помогать.

— Или вы боитесь принять помощь? Я сам поговорю с вашим покровителем, и уверен, что… мы найдем общий язык, — Джон Талбот выпрямил спину.

Найдут?

Он подойдет к Райдо с просьбой уступить Ийлэ? Он думает, что она и Райдо — любовники? Наверняка думает.

И не только он.

Глупость какая. Нелепица чистой воды, и посмеяться бы над нею, но смех застревает в горле. Любовники, мужья… это не для Ийлэ.

Ей бы выжить.

Или нет, она выжила, тогда научиться жить, если не как раньше, то хотя бы как‑нибудь. И она научится, но не с этим человеком, который не понимает, чем его благородство обернется в будущем. Он будет ждать благодарности и любви, а Ийлэ не способна окажется отблагодарить.

И не полюбит его.

Он разочаруется.

Возненавидит. Решит, что она, Ийлэ, его обманула.

— Не стоит, — Ийлэ позволила себе улыбнуться той вежливой улыбкой, которые принято использовать в обществе. — Не ищите дракона там, где его нет. Райдо…

Не друг, определенно.

Но и не враг тоже.

— Райдо — близкий мне человек… нечеловек.

Близкий нечеловек.

Смешно звучит.

До самого дома Джон Талбот молчал. Обиделся? Или раздумывал над услышанным?