Глава третья. Дом, милый дом

Магистр Мандевиль беззвучно размешивал колотый сахар серебряной ложечкой. С его ловкостью, тонкими пальцами и страстью к изящной посуде надо было становиться алхимиком. Их с Эпоной разделял низкий столик красного дерева, узор которого складывался в герб рода Мандевилей. Это складное великолепие всегда путешествовало на верху кареты. Магистр любил, чтобы его окружали привычные вещи.

– Леди Горманстон, не думайте, будто я на вас сержусь. Как можно! Я скорее… обескуражен и встревожен.

Его бархатный голос обволакивал, оставляя чувство, будто Эпону закатывают в перину.

– Поймите, обучение мастерству инквизитора не рассчитано на хрупких девиц и прекрасных дам. Вас ожидают трудные, грубые занятия, порой связанные с самыми низшими кругами общества, с худшими проявлениями человеческой натуры… Вы это осознаете?

– Да, магистр, – Эпона отвечала так уже на восьмой его намек. Этот человек мог заставить сомневаться в верности выбора даже камень. Но она устала волноваться. Решение принято, имя внесено в списки, назад дороги нет. Теперь остается только стоически принимать последствия. Этому ее семья научила так, как ни один университет не научит.

– В одном я могу вас уверить с легким сердцем. Так как старшим из ваших наставников, тем, кто отвечает за курс и вас лично перед Его Величеством, буду я сам, в этом наборе обучение пройдет в столице. Поэтому вы будете избавлены от большого числа обычных неудобств. Вам не придется жить в общих комнатах, ведь у вашей семьи прекрасный дом. Там слуги, любимые стены…

В этом месте Эпона едва не подавилась подогретым вином – превосходным, надо сказать, грели его с тонко нарезанной кожурой тепличного померанца, имбирем и изюмом. Магистр приказал подать к нему еще и сахар.

Магистр Мандевиль весь лучился благожелательностью, уверенный, что предлагает потрясающие условия. Он ожидал благодарности. Что ж. Эпона не хотела объяснять, что предпочла бы жить в землянке с червяками и плесенью, но подальше от брата и отца.

– Я рада быть вашей ученицей, магистр, и признательна за вашу заботу, – легкий поклон, вежливая улыбка. Только глупец будет говорить, что правила хорошего тона ему мешают. Это броня надежнее металла. Это возможность всегда знать, что говорить, когда сказать нечего или когда слово стоит дорого.

Бесконечный разговор за вином приближался к финалу. Вишневые кексы доедены, кувшин почти опустел, и только легкий аромат имбиря напоминает о том, чем подслащивали пилюлю на этот раз. Каждый, отойдя от столика, унесет с собой свое представление о собеседнике.

Эпона могла сказать, что ей повезло. Она ожидала, что принимать учеников от инквизиции приедет какой-нибудь верзила, что знает мало слов, кроме бранных, и на попытку девицы занять свое место среди его учеников выскажется прямо и грубо, уточнив, для чего девка годна. Инквизиция была способом выдвинуться для мальчика из низов, поэтому хорошие манеры там не часто встречались. Не все, подобно знаменитому магистру Эремону, воспитывали себя сами.

Магистр Мандевиль же был безукоризненно вежлив, в меру зануден и осторожен, и для своих лет симпатичен, если не сказать – красив. Седые пряди придавали его облику изящество, правда, Эпону не покидало чувство, что он подвивает их щипцами. Но красота и тщательный уход за собой не делают человека глупым. Было бы интересно узнать, что Мандевиль думает о неожиданной ученице, но его лицо было совершенной картиной, за которой можно было спрятать любое чувство.

Выйдя из университетской гостиницы для важных приезжих, где магистру инквизитору был предоставлен целый этаж, Эпона столкнулась с тем, кого точно не ожидала увидеть. Эдвард брел по дорожке от мужской коллегии, и выражение лица у него было непривычно насупленное. Пришлось глубоко вдохнуть и выдохнуть, чтобы не выплеснуть на беглого принца все, что хотелось сказать.

Эпона замерла, ожидая, что он приветственно поклонится первым. Обескураженный случайной встречей, Эдвард не сразу нашелся, но все-таки склонил голову. Легкость их отношений вдруг исчезла, словно и не было четырех лет дружбы.

– Здравствуй. Я слышал, что тебя можно поздравить?

Эпона скользила взглядом по его встрепанным волосам и мятому плащу:

– Кто же вам запретит, лорд Баллиоль.

– Что-то произошло? – Он тревожно нахмурился и шагнул вперед, чтобы привычно взять ее руку в свои, но Эпона сцепила пальцы в замок.

– Теперь уже нет. С возвращением вас. Мы очень переживали о вашей судьбе.

– Я не мог… – Он закусил губу, подбирая слова, но так и растерял их остатки.

– А я смогла, – Эпона повторила улыбку, которой прощалась с Мандевилем, – позвольте пройти. После трудного дня нам обоим стоит отдохнуть. Вы, я вижу, весь день провели в дороге.

И едва Эдвард сделал полшага в сторону, она проскользнула мимо и направилась к коллегиям, выпрямив спину и чуть ускорив шаг. Кричать вслед, слава небу, он не стал. Неожиданный удар вежливости сковывает, как особые чары.

Она быстро шла вперед, пытаясь понять, почему настолько зла на жениха, которого не любит. На которого ей, по большему счету, должно быть плевать. Он ей даже не друг, так, хороший приятель. С которым связывала лишь общая учеба и приключения в прошлом. Разве от друзей бегут, когда плохо? Бегут к ним. Иначе зачем вообще тратить время на встречи? Иначе зачем считаться…

С такими мыслями она едва не влетела в ректора Бирна.

– На вашем лице отражается смятение. Я могу вам чем-то помочь?

Профессор ритуалистики порой видел людей насквозь. От его умения поймать настроение и почувствовать другого зависело, насколько удачным будет ритуал – ведь это общий труд нескольких магов, в его основе их добровольное желание делиться силой, доверие, опора друг на друга.

– Нет, ректор Бирн. Я задержалась, беседуя с новым наставником, и теперь тороплюсь.

– Надеюсь, что ваш путь в инквизиторы будет менее извилист, чем он предрекал.

– Вы хорошо знакомы с магистром Мандевилем?

– Мы учились в одно время. Он уже тогда был любителем малых и больших церемоний, пышных и не очень кружев и сеял священный трепет в душах первокурсников.

– Профессор ритуалистики не одобряет церемонии? – все-таки улыбнулась Эпона.

Она представила, как ее наставник половину лекции расправляет кружевные манжеты, чтобы не помялись, поправляет прическу и только потом начинает что-то рассказывать. Почему-то он сильно напоминал Эдварда. Впрочем, Мандевиль приходился Баллиолям родственником.

– Если эти церемонии не создают чего-то полезного – не одобряет. Но я не об этом. Я хотел рассказать тебе, что когда-то пришел выбирать экстраординарный курс и, отказавшись от семейной прорицательской традиции, которая шла еще от Мирдина, выбрал ритуалистику, поступив ровно так же, как ты сегодня. Я о своем решении не пожалел, но с отцом мы не разговаривали лет десять. Идти своей дорогой трудно. Но это и есть путь настоящего мага.

– Спасибо. Я думала, что вы всегда знаете, что делаете и что будете делать на год вперед. И к чему это приведет.

Брендон Бирн покачал головой, а потом сказал, чуть понизив голос, как если бы делился секретом:

– Если что-то случается, я просто делаю вид, что так и задумано.

* * *

Прощальную пирушку друзья решили устроить не в «Лососе» и даже не в любимом ими склепе Дойлов. Слишком хотелось побыть под осенним солнцем – зима ожидалась суровая и ранняя, так говорили все знатоки примет. Поэтому отправились к пруду, тому самому, где видели келпи, – все равно хищник не появлялся больше. Когда-то каменный грот у пруда стал тюрьмой для Эшлин и старейшины ее рода, а потом рассыпался, не удержав силу пленницы. Теперь на груде камней росла высокая трава, алел по осени бересклет, дарил цветы и ягоды шиповник. Камни стали памятью, а память жила.

За четыре года и множество приключений друзья стали семьей и отвыкли расставаться больше чем на ночь или несколько дней. Теперь Эпона уезжала в самом худшем случае до лета, чтобы в одиночку бросать вызов семье, наставникам и мнению аристократии, Мавис и Аодан отправлялись сопровождать профессора аль-Хорезми в его поездке по лечебницам королевства – он лично осматривал сложных и необычных больных. Эдвард, Кхира и, разумеется, Эшлин оставались в Дин Эйрин.

Сидр, вино, гора пирогов, сыр, свежая зелень на вышитой скатерти, разговоры теплые и неловкие от доброй грусти. Солнце медленно катилось к закату. Финн, Грэг и Кэтлин носились по берегу пруда. Эпона невольно подумала, что еще несколько лет – и здесь наверняка будут играть дети Кхиры и Аодана.

У этих двоих было все так просто и хорошо.

Взгляда Эдварда она избегала, сама не понимая, почему так делает. Эдвард раскраснелся от сидра, преувеличенно громко болтал. Эпона накинула на плечи шаль и села чуть подальше от остальных, глядя на воду, – к вечеру поднимался ветер, и солнечные лучи на зеленоватой ряби ломались, рисуя неровные дорожки.

Эшлин села рядом:

– Завтра ты уедешь до весны. Вы не увидитесь все это время, разве что на большом йольском балу.

Эпона удивилась, откуда подруга, никак не интересовавшаяся столичной жизнью – ее дом был в Дин Эйрин, с семьей, друзьями и цветниками, – вообще знает про бал. Неужели…

– Так сказал Эдвард. Что он приедет и надеется, что ты там будешь, что твоя учеба не помешает тебе. Эпона, он сделал глупость, но ты сердишься не на него, правда? Иначе давно приняла бы извинения.

– Я сержусь на себя.

– За то, что это тебя так задело? За то, что тебе было не все равно, что с ним, и обидно, что он тебе ничего не сказал?

Эпона не ответила. Зачем, когда все ясно? Просто положила руку на руку подруги.

– Нельзя ссориться перед ночью и перед разлукой. Так говорит мой отец, а он хорошо понимает такие вещи.

– Твой отец мудр.

– Он хранит тепло в той моей семье. В каждой семье должен быть такой хранитель, а лучше, если каждый старается им быть. Но мама этого не умеет, а брат еще недостаточно повзрослел, и отец старается за всех.

Эпона улыбнулась:

– Значит, ты в отца.

– Только учусь быть на него похожей. Прежде чем ты пойдешь к Эдварду, примешь его извинения и вы помиритесь, хочу тебе кое-что предложить. Давай смешаем кровь и станем сестрами. Мы лучшие подруги. Пусть в тебе будет немного крови ши, а во мне – человека.

В легендах это делали сплошь и рядом, чаще герои, а не героини. Воин с лучшим другом перед решающим боем, чтобы умереть братьями. Король с королем союзной страны, чтобы больше не ждать удара в спину – братская клятва священна. Бывшие враги, волей судьбы спасшие друг другу жизнь, в знак того, что нет больше ненависти между ними.

Эшлин тоже была немного девушкой из легенды – красавица-ши из другого мира. Так что только она могла предложить такое прямо в нашем просвещенном веке.

– Я согласна. Нам понадобится нож? И что еще?

Эшлин засмеялась:

– У нас все есть. Клятву скрепляет огонь или вода. По обычаю огонь принимает клятву мужчины или клятву после ненависти. Вода – клятву женщины или клятву после дружбы, долгой и теплой. Я вижу здесь воду, она-то нам и нужна, и нож у меня с собой всегда.

Эшлин подошла к скатерти и прокалила нож над самой большой из свечей, которые только что зажгла Кхира.

– Нам с Эпоной надо побыть немного вдвоем. Не ходите за нами, хорошо? Мы придем.

Друзья умели понимать такие просьбы.

Они встали у края пруда рука в руке, глядя на зеленую воду, на отражение тростника и заходящего солнца. Ветер трепал их волосы, каштановые у одной, рыжие у другой, сплетал длинные пряди вместе. Эпона не была ши, но сейчас понимала, как этот народ чувствует знаки окружающего мира.

«Вы уже сестры», – говорил ветер.

«Запомни, как здесь красиво», – говорила вода.

«Я вернусь, и ты вернешься», – напоминало солнце.

– Нет правильных слов, есть просто слова от сердца, Эпона. Я начну, и ты подхватишь. Вдохни глубоко и верь мне.

Нож кольнул руку, не причинив боли. Капли крови обеих девушек смешивались, падая в воду, превращаясь там в совсем маленькие темные облачка. Эшлин смотрела на воду и говорила:

– Эпона из семьи Горманстон, я называю тебя сестрой перед теплой вечерней водой моего избранного дома. Твоя рука в моей руке, твоя кровь в моей крови, твое сердце рядом с моим. Да будет так.

– Эшлин из семьи Ежевики и семьи Бирн, я называю тебя сестрой перед водой, видевшей боль, и радость, и страх. Твоя боль – моя боль, и твоя радость – моя радость, и наши страхи мы победим вместе. Да будет так.

Они взяли друг друга за руки – ранка к ранке. Ветер подул сильнее, словно радуясь, сдул с Эпоны шаль в воду – она только засмеялась. Казалось, старый-старый ритуал, проще которого не бывает, смыл с нее все плохое и лишнее, все, что тяготило и тревожило. А может, капля крови ши в жилах несла легкость молодого ежевичного вина и равновесие смены сезонов?

Эдвард пронесся мимо них, плюхнулся в воду по пояс, разбрызгав и воду, и тишину, выловил шаль и принес ее Эпоне.

– Мы ведь просили не ходить за нами, – Эпона попыталась упрекнуть и сама поняла, что ее голос теплый, как та самая вечерняя вода.

– А я просто прогуливался рядом. Случайно.

– Пойду налью всем сидра и жду вас. – Эшлин исчезла мгновенно, только донесся ее голос: – Финн, Грэг, где вы так вымазались? Подобны детям фоморов! Кэтти, тебе совсем не нужен сидр!

Эпона смотрела на Эдварда, а он – на нее.

– Прости меня, – сказали они хором и хором засмеялись.

– Я приеду к тебе в столицу, как только смогу.

– Я даже не спросила. Ты успел на свою церемонию выбора Пути?

– Ой, да. В последний момент. Ритуалистика. Ректор сказал, что туда нужно вкладывать душу и необычно мыслить – прямо для меня.

– Эдвард, Эпона, все вас ждем! – закричали от скатерти. – Выпьем за будущую встречу, чтобы разлука прошла быстрее.

Эпона взяла Эдварда под руку. Они шли к друзьям, и все было как раньше.

* * *

Карета с гербом Горманстонов въезжала в столицу ранним утром, величественная, как фамильный склеп. Эпона привычно отдернула занавеску и смотрела на улицу – отец сказал бы, что это поведение недостойно девицы из хорошей семьи. Ветер нес первые желтые листья, бежал молодой разносчик с деревянным лотком на голове – пряники, наверно, или орехи в кульках. Открывал окошки булочник, две служанки уже ждали свежей сдобы. На балкончике веселого дома девица в одной шелковой рубашке вытряхивала из массы светлых локонов привядшие цветы и лениво махала карете рукой. Город просыпался.

Ворота их дома были открыты – разумеется, тоже гербовые, как иначе? И вся прислуга выстроилась в саду полукругом, чинно ожидая молодую хозяйку. Герцог Горманстон мог сколько угодно считать дочь крайне неудачной веткой семейного древа, но отойти от традиции он себе не позволял. И сам стоял на верхней ступеньке лестницы в дом об руку с матерью. На ступеньку ниже – братец Фарлей, и выражение отвращения на его лице недвусмысленно показывало, что сестра и ранний подъем нравятся ему совершенно одинаково. К его плечу трогательно прижималась молодая женщина, похожая на мышку, зачем-то завернутую в пышный яркий бархат. Беатрис Горманстон. Невестка.

После скандальной истории с исключением Фарлея из Дин Эйрин его поспешили женить как можно быстрее. Эпона вынуждена была вытерпеть свадьбу с каменно вежливым лицом, как и все визиты домой. Беатрис, остроносенькая бледная бесприданница, сирота из очень хорошего и очень бедного рода, расплывалась в бесконечно сладких улыбках, называла Эпону «милой сестричкой» и пыталась услужить Фарлею и его матери. Фарлей не скрывал, что, по его мнению, он достоин лучшей жены, но говорить это отцу было бесполезно и даже опасно.

Репутация Фарлея – исключен из Дин Эйрин, замешан в преступлениях и отличается отвратительным характером – сделала выбор невесты не таким уж легким делом. Потому и пришлось довольствоваться Беатрис Блаунт, старше Фарлея на два года и обладающей несомненными достоинствами – робким характером, знатным родом и согласием ее дальней родни на этот брак. После смерти некоторого количества старших родственников у нее была возможность унаследовать надел Блаундфилд – полосу каменистой прибрежной земли, на которой жили только чайки. Но родственников хватало, и возможность была эфемерна.

Сейчас именно Беатрис побежала навстречу Эпоне, пока слуги кланялись.

– Милая сестричка! Я так рада видеть вас дома! Такое счастье, что вы вернулись! Завтрак подан в зале и…

– Не мельтеши, а? – оборвал жену Фарлей, и Беатрис замолчала, мучительно неловко порываясь подставить Эпоне руку, чтобы помочь подняться по ступенькам, в чем Эпона, разумеется, совершенно не нуждалась.

Герцогиня – высокая, как и дочь, но тонкая и стройная даже после двух родов, изящная, идеально причесанная – ласково погладила Эпону по щеке, прошептав какую-то прохладную нежность. Ее любимцем был сын, ее болью тоже он. Отец коротко кивнул:

– Пойдемте завтракать. Твоя выходка мне известна, и я вынужден ее принять. Прием в твою честь состоится завтра, шестьдесят гостей. Наденешь вишневое.

Дом, милый дом. Ну что ж.

За завтраком отец употребил слово «разочарование» всего два раза, «позор» – один. Было бы больше, но герцогиня вовремя прижала ладони к вискам и пожаловалась на страшную головную боль. Беатрис вскочила, немедленно захлопотала вокруг с отварами трав и влажным полотенцем, и раздраженный герцог удалился к себе. Фарлей при отце благоразумно молчал, но после его ухода поморщился с преувеличенным отвращением:

– Дрянь какая! Беа, от этого запаха голова разболелась даже у меня.

– Прости, дорогой. – Беатрис потянулась отставить подальше от него чашку, но раздраженный Фарлей отшвырнул ее руку так, что чашка полетела на пол, а отвар выплеснулся на юбку Беатрис и на стол. Беатрис молча схватила полотенце и принялась вытирать стол.

– Фарлей, ты невыносим, – вяло возмутилась мать. – Беатрис, деточка, служанка уберет, просто позвони, где колокольчик?

– Пусть сама убирает, – огрызнулся Фарлей, – хоть помолчит немного.

Эпона поднялась из-за стола, сделала шаг к брату и очень холодно пообещала:

– Сейчас ты уберешь. Сам. Своей рубашкой. Тебе это будет очень полезно.

– Эпона! – мать возмутилась заметно менее вяло и торопливо позвонила колокольчиком. Вбежала служанка, кинулась убирать.

– Милая сестричка, матушка, ну что вы, мне же совершенно несложно, и я сама виновата, – повторяла Беатрис. Фарлей как-то уменьшился, буркнул что-то про свежий воздух и вышел из зала, обойдя сестру, как опасного неизвестного зверя.

Эпоне очень хотелось жить где-то не дома. Вот прямо сейчас и начать.

Она не соскучилась.

* * *

Обычно у заднего въезда во владения Горманстонов можно было увидеть тележку или фургон торговца; сыры, овощи, живые цветы – украсить дом, тонкие сладости издалека. Но сейчас там стояла карета роскошная, и при этом без герба. Эпона удивилась бы, заметив это, но Эпона сидела в саду на качелях и пыталась прекратить строить планы – как убить брата или как удержаться и не убить. Это занимало ее внимание и хотя бы временно хранило от служанок, искавших молодую госпожу, чтобы примерить платье для завтрашнего приема.

А у калитки заднего въезда стояла Беатрис Горманстон и тихо говорила с девушкой, появившейся из кареты.

– Ты зря не соглашалась. Тебе сразу станет намного легче. Попробуй на приеме – если что-то пойдет не так, мы будем рядом.

– Ты же знаешь, я умею терпеть. Мне нетрудно. Но младшая леди… она не умеет просто думать о своем и вмешивается.

Беатрис говорила шепотом, оглядываясь на дорожки сада. Ее собеседница улыбалась бесстрашно, хорошенькая, уверенная, похожая на лисичку, превращенную в человека. Трудно было определить, кто она – для девицы из знатной семьи в ней было что-то слишком вызывающее, для уличной – слишком утонченное.

– О, леди Эпона Горманстон. Мы наслышаны. Попробуй подружиться, раз уж она заступается за тебя, – «лисичка» взяла Беатрис за руки, передавая ей черный бархатный мешочек. – Возможно, она нам пригодится, хотя кое-кто ее не любит.

Руки Беатрис сжали мешочек, мгновение – и он уже оказался в рукаве.

– Спасибо тебе, Алиса, ты так добра ко мне.

– Это наша заповедь и мой долг, не благодари. Мы все семья. Помни, уже на Йоль все изменится, и тебе больше не придется терпеть это наглое животное. Женщина должна принадлежать мужчине, но достойному мужчине. Ты – оправа. Он – драгоценный камень. А Фарлей тупой булыжник.

Беатрис рассмеялась, и самой ей собственный смех был так непривычен, что она испуганно зажала рот руками.

– Беги, Беатрис. Играй свою роль спокойно. Кто-то из наших точно будет завтра рядом с тобой.

* * *

За время учебы Эпона успела позабыть, как любит отец приглашать в замок гостей, которые должны восхищаться величием Горманстонов. Это величие выплескивалось через край винных бокалов, выглядывало из золотых завитков рам, в которые помещали портреты героев прошлого и знаменитых предков. Даже Гуго Безумный удостоился права попасть в этот пантеон, хотя гордиться человеком, который считал себя драконом и хотел сшить плащ из кожи своих врагов, – не самая достойная семейная традиция. По крайне мере, так казалось Эпоне.

Отец собирал по крупицам все, что могло хоть на песчинку поднять их семью над прочими простыми и непростыми смертными. Даже безумные предки у них должны были быть самыми безумными в королевстве Далриат. Даже преступления – самыми преступными.

«Поднимайся к сиянию вершины» – гласил девиз Горманстонов. Эпоне с детства всегда представлялось, как на некоей самой сияющей вершине ее ожидают Гуго Безумный, Эвелина Тысяча Бед, Колин Убийца и Эпона Злоковарная, в честь которой ее и назвали. Почему-то на вершину к этой компании не хотелось вообще. Сравнительно неплохой была, возможно, Эвелина – она просто потеряла то ли пять, то ли семь мужей поочередно, обычно их кто-нибудь убивал – например, последующий муж убивал предыдущего. Колин Убийца тоже потерял некоторое количество близких, но в основном убил их сам – таким был его способ решать семейные неурядицы. Глядя на Фарлея, Эпона начинала Колина понимать. Эпона Злоковарная, придворная дама, всего лишь отравила королеву, причем даже не насмерть, за что была сослана в какую-то глушь навечно.

Эпона вздохнула. Сегодня все казалось тяжелым. Пресловутое вишневое платье, высокая прическа, в которую утром вплели столько жемчуга, что Эпона едва могла разглядеть под ним свои волосы. Она никогда не была хрупкой, но сейчас шея казалась ей тонким стебельком, на котором покачивается затейливое белое соцветие. Наверное, Эшлин увидела бы, на какой именно цветок похожа подруга и что он означает.

Эпона сказала родителям о заключенном с Эшлин сестринстве. Отец хмыкнул: «Разумно. Жена ректора Дин Эйрин, даже сомнительного происхождения, – достойная дружеская связь». Эпона не стала объяснять ему, что дело вообще не в положении подруги. Пустая трата времени.

Так жаль, что Эшлин здесь не было.

Зато была принцесса Маргарет с фрейлинами, среди которых блистала бывшая компаньонка Эпоны Эния Магуайр. В столице, бросив учебу в университете на первом же году, красотка Эния расцвела, получив то положение, о котором мечтала… или все же еще не то? Эпона не до конца успела позабыть ядовитые улыбки и черную зависть Энии. Одно время она даже хотела предупредить принцессу, но та замкнулась в себе и даже брата не слушала. А потом Эпона подумала, что за прошедшее время Эния могла измениться. Придет время, ей просто найдут мужа. Хорошего мужа из придворных.

Когда-то Эния мечтала стать леди Горманстон и вилась вокруг Фарлея – сомнительный приз, но родовитый. Она не знала еще тогда, что их брак невозможен не только потому, что Фарлею найдут более родовитую невесту, но и потому, что отец Энии – сам герцог Горманстон. Его нищий, увешанный долгами вассал Магуайр попросту согласился за небольшой земельный надел и кошель золота взять в жены беременную любовницу сеньора и молчать, приняв ребенка.

Эния узнала об этом в неприятном разговоре, точнее, ссоре с Эпоной. Добрее и радостнее она от этого, разумеется, не стала.

Может быть, стала сейчас? С Эпоной она поздоровалась и заговорила очень вежливо и нежно, и в ее словах были и тепло, и извинения за прошлое, и благодарность за рекомендацию – именно Эпона через отца способствовала ее нынешнему положению.

А может быть, та, что не стала леди Горманстон, теперь метит в королевы. Наследный принц Эдмунд всем хорош. И не женат.

Эпона взяла с подноса слуги бокал вина и села на скамью подальше от танцующих гальярду гостей. Она не любила подпрыгивать, казалась себе жутко громоздкой, будто кобыла, вставшая на задние ноги.

На улице быстро темнело, слуги зажигали свечи в слюдяных фонарях. Скоро вынесут блюда с пирожными, засахаренными розами, миндальным аравийским турроном. Завтра часть оставшихся сладостей положат в корзинки и отнесут в школу для детей бедняков, которой покровительствовала мать Эпоны. Возможно, теперь это делает Беатрис с ее желанием всем услужить.

Беатрис, стоило о ней подумать, как раз поспешно пробежала мимо Эпоны, не заметив ее за занавесью цветочных гирлянд. От нее сильно, тяжело пахло благовониями – сандал, что-то еще. Такие же или похожие духи были у принцессы и, кажется, у Энии – видимо, в столице такая мода. Эпоне она не слишком понравилась, но вкус невестки ее не особенно волновал. Вот грубость Фарлея по отношению к жене – волновала. И замеченные на запястьях Беатрис синяки, и манера суетиться и жмуриться, когда к ней обращались.

Ладно, время перевоспитать Фарлея еще будет.

Эпона не успела додумать эту мысль, как заметила странное: Фарлей, допивавший вино, вдруг отставил бокал, повернулся к жене и пригласил ее на бранль с такой взволнованной учтивостью, будто ошибся и принял за принцессу. Музыка понеслась, понеслись танцоры, и сейчас Фарлей даже по тому, как склонялся к Беатрис, как подавал ей руку, выглядел милым.

Видимо, ему досталось от отца – не зря отец, прогуливавшийся по залу с магистром Мандевилем, посматривал в сторону сына с недобрым выражением лица.

А потом Эпона перестала думать и эту мысль, потому что услышала голос магистра Мандевиля:

– Дражайший герцог, Ваша Светлость, даже не волнуйтесь об этом. Я сознаю свою задачу – юная леди должна находиться под моей неусыпной опекой без урона репутации или даже мгновения опасности. Я уже все продумал. Ваша дочь будет переписывать старинные документы и составлять списки артефактов, доставляемых на проверку. Она же девушка, у нее должен быть красивый почерк! И разумеется, ничего больше. А потом – замуж!