Глава II. Именины

Российская империя, 1772 год – Что тебе удалось узнать? – спросил тихо Чернышев, когда неприметного вида человек запрыгнул в его крытый экипаж и захлопнул дверцу. – Существует некая вещица, проклятая тиара, с которой связано это дело. – Тиара? – Поговаривают, что выглядит она более как небольшая корона. И, скорее всего, из-за нее погибла дама, первая петербургская красавица. – Ты уверен, что она именно погибла? – Не прошло и пары месяцев, как она появилась в этой тиаре на императорском балу, и скоропостижно скончалась, удушив себя. Ей было всего двадцать четыре года. Разве это не странно? – Ты прав, – кивнул Михаил, зная, что в трехмерном мире Звездные капли вытягивали из подсознания человека наружу все потаенные черные мысли, которых следовало бы опасаться. И не каждый человек, видящий Звездную каплю или владеющий ею, мог справиться с темными страстями, которые завладевали им. И устоять могли только добрые люди с чистой светлой душой, которые преодолевали свои страхи и растворяли их в своем существе любовью. Если же человек был полностью погружен в трехмерный мир с пороками и страстями, эти страхи могли привести к еще большему злу. Еще и поэтому Михаил должен был найти эту Звездную каплю Толимана, чтобы она более не приносила несчастий. Он намеревался спрятать ее или увезти с планеты, как и просил его о том совет Федерации, до тех пор, пока люди Гайи не научатся управлять своими эмоциями и не станут чище душой и добрее. – А еще мне удалось узнать, что тридцать лет назад из-за некой странной книги был убит известный царедворец Вавилов, и поныне тайная канцелярия не может найти убийц. – Преступления явно связаны, – кивнул, мрачнея, Чернышев, помня, что потом от этой капли погибнет любовница Потемкина – чуть позже, в конце века. Звездная капля умело меняла свой вид, превращаясь то в книгу, то в тиару, то в драгоценный кулон, видимо, она обожала менять свои обличья. Надо было найти ее как можно скорее, тогда ему, возможно, удастся спасти от смерти дальнейших владелиц этой капли. А еще некое внутреннее чувство отчетливо твердило ему, что во всех этих смертях замешены орионцы, которые позже, в девятнадцатом веке, насильно увезут каплю с планеты, когда он, Михаил, опоздает в поисках. – Когда погибла красавица? – спросил граф. – Шестнадцать лет назад. Ее нашли в своей комнате, с синяками на шее. Она удушилась веревкой. – Жуткая история, – поморщился Чернышев и тут же, поняв, что его сердце наполнилось жалостью к этой бедняжке, начал наполнять свое существо энергией любви, чтобы не упали его вибрации. Как же он устал жить в этом дуальном мире. Он вообще поражался, как людские души могут существовать в этом хаосе лжи, ненависти и душевной боли, а некоторые из них еще и оставаться добрыми и прощающими. Вздохнув и печально по-доброму улыбнувшись своему собеседнику, простому сапожнику, он спросил: – Как ее звали? – Вера Ильинична Огарева. – Огарева? – опешил Михаил, сразу же вспомнив своего знакомого Алексея Огарева. – Но, насколько я осведомлен, эта дама умерла от сердечного приступа. – Нет, она умерла от удушения. Ее муж дал взятку начальнику Тайной канцелярии, чтобы ее смерть была выставлена как разрыв сердца. Видимо, боялся позора. Ведь самоубийц даже не хоронят на общем кладбище. – Странно… я бы даже сказал, очень подозрительно, – задумчиво произнес Чернышев, и в его голове вмиг начал выстраиваться план дальнейших действий. Российская империя, Москва особняк Огаревых, 1772 год В то майское утро Наташа проснулась со сладостным чувством счастья. Открыв глаза, она долго рассматривала расшитый верх голубого балдахина над головой, думая о том, что сегодня ее восемнадцатый день именин. Часы пробили десять утра, когда она вышла из ванной комнаты вымытая, с распущенными влажными волосами, и велела своей горничной закрутить ее густые локоны на тонкие полоски материи, а затем принести ей завтрак. В приготовлениях к предстоящему балу Наташа решила провести в своей комнате почти весь день, подбирая по каталогам нужную прическу к прелестному бальному платью, купленному на прошлой неделе специально для сегодняшнего праздника. В одиннадцатом часу в дверь ее спальни постучали, и вошел отец, одетый в светлый вычурный камзол и штаны с туфлями. – Дочка, ты отчего к завтраку не спустилась? – спросил ласково Алексей Петрович, подходя к девушке и целуя ее в макушку с затянутыми в жгутики темными локонами. Ее горничная в это время убирала постель. – Я так волнуюсь, что у меня совсем нет аппетита, – заметила Наташа. Увидев в руках отца довольно увесистую темную шкатулку, она повернулась к нему и спросила: – Это мне подарок? – Вон поди! – приказал по-доброму Огарев горничной, и та, поклонившись, быстро покинула спальню. Наташа тепло улыбнулась отцу. Он как-то весь засветился и поставил шкатулку на туалетный столик перед дочерью. – Открой. Здесь драгоценности твоей матушки. Пришло время отдать их тебе. Наташа с воодушевлением раскрыла шкатулку и ахнула. Внутри лежали переливающиеся сокровища: жемчужные нити и браслеты, длинные вычурные серьги и кокетливые броши, диадемы и колье. Невольно замерев рядом с дочерью, Алексей Петрович довольно закивал, умиляясь. Девственная красота дочери завораживала его и вызвала в его существе немое обожание. Не удержавшись, он наклонился к девушке и приник поцелуем к ее плечу, Наташа тут же повела рукой, словно выражая недовольство откровенной лаской отца. Алексей Петрович выпрямился, вздохнув. Его взор вдруг нечаянно остановился на некой вещи, которая лежала в шкатулке сверху – серебряной тиаре причудливой формы с огромным двухцветным камнем, сверкающим посередине. Искусная тонкая работа мастера была видна невооруженным глазом, и девушка, осторожно прикоснувшись кончиками пальцев к холодному камню, пролепетала: – Какая прекрасная тиара… Нахмурившись, Алексей Петрович напрягся всем телом и глухо выдохнул. В следующий миг как будто пелена заволокла его глаза, и Огарев отчетливо увидел перед собой молоденькую женщину, изящную и высокую, в нежно-розовом бальном платье, с густыми светлыми локонами, увенчанными этой тиарой. Он пришел в крайнее волнение, им овладело смятение и мрачные мысли. Находясь в каком-то тягучем забытьи, Огарев не спускал безумного взора с тиары. – Эту тиару твоя матушка надевала незадолго до своей смерти. На бал к императрице, – глухо вымолвил Алексей Петрович, побледнев. Воспоминания, которые уже много лет не давали ему покоя, завладели его сознанием, и Алексей Петрович ощутил, как его всего затрясло. – Батюшка, вам нехорошо? – спросила Наташа, оборачиваясь к Огареву и видя, что с ним что-то происходит. Осторожно взяв отца за руку, девушка заглянула в его нервное смертельно бледное лицо. Тотчас Алексей Петрович пришел в себя и мутным взглядом посмотрел на дочь. – Нет, я в порядке, – пролепетал он и попытался улыбнуться. Однако на его лице отразилась лишь нервная страдальческая гримаса. Усилием воли он взял себя в руки и тихо сказал: – Эти драгоценности твои, моя сладенькая… Быстро вытащив тиару, девушка водрузила ее на головку и посмотрела на свое отражение, довольно улыбаясь. – Именно этой прелестной вещицы и не хватало для моей прически. Теперь я точно знаю, как уложить волосы… Немигающим стеклянным взором смотря на отражение дочери, на голове которой красовалась переливающаяся тиара, Огарев ощущал, что ему нечем дышать. Воспоминания, гнетущие и мрачные, охватили его существо, и он хрипло заметил: – Думаю, тебе не следует надевать эту тиару на бал, Натали. Она слишком дорогая для такого многолюдного торжества. – Почему? – возбужденно ответила девушка, все поправляя пальчиками прелестную вещицу на темных волосах. – Она великолепна! Нет, батюшка, я непременно надену ее. – Опять капризы, я же сказал… – начал мужчина. – Но, батюшка, ну прошу вас, позвольте! – Она обернулась к нему и изобразила на своем лице такое милое и просящее выражение, что у Алексея вмиг вспотели руки. Свою просьбу она подтвердила соблазняющей улыбкой, и он понял, что она очень умело пустила в ход свое невозможное женское очарование и соблазняющие флюиды, выбивающее почву из-под ног у всякого, на кого они были направлены. Огарев судорожно сглотнул не в силах устоять и промямлил: – Ну, как знаешь, – согласился он и, наклонившись, приник губами к ее лбу, приобняв руками. Через минуту, когда поцелуй отца затянулся, а давление его рук стало сильнее, Наташа чуть отстранилась и попросила: – Батюшка, не надо… – Собирайся, не буду мешать тебе, – вздохнул недовольно он и выпустил ее из своих объятий. – Не забудь, гости приглашены к семи часам… Как-то странно пошатываясь, Огарев неуверенным шагом вышел из спальни дочери. Наташа вновь повернулась к зеркалу и продолжила любоваться чудесной тиарой, восхищенная ее прелестью и блеском камней, улыбаясь себе. Не прошло и пары минут, как в ее ушах что-то зазвенело, а перед глазами вдруг все поплыло. Невольно она увидела перед собой широкую мраморную лестницу в зале с высоченными потолками и лепниной. Она медленно спускалась по лестнице в огромный шумный зал, освещенный тысячами свечей, где находилась многочисленная блестящая публика, дворяне в ярких камзолах и изысканных платьях. Шум и гомон голосов, легкий смех и гром музыки наполнили ее слух. Она, наконец, спустилась в зал и, обмахиваясь веером, встала чуть в стороне у мраморной колонны. Не понимая, что происходит, Наташа окинула себя взглядом и отметила, что она дама в изысканном бледно-розовом бальном платье, и вдруг осознала, что она находится в императорском дворце на рождественском балу. Только в этот миг Наташа поняла, что она каким-то чудом оказалась в теле другой женщины и все видела и чувствовала так, словно была ею. Ее сознание тут же выдало имя – Вера Огарева. Не понимая, что происходит, Наташа недоуменно взирала по сторонам, ощущая, что ее душа как-то попала в тело умершей матери и теперь она словно находилась в прошлом и все видела ее глазами. К ней подошел усатый военный и пригласил на танец, но она отказала, потому что в ее планы входило совершенно другое, точнее, в планы Веры, как уразумела Наташа. Вера искала кого-то в толпе приглашенных. Наташа проводила глазами Веры по сторонам, а в ее голове роились странные мысли: – Как же узнать, кто это? Неужели… не получили моего послания… одной мне не справиться. Чувствую, еще немного, и эти злодеи все поймут, их зловонное дыхание повсюду… они следят за мной… Взор Веры наткнулся на изысканную даму неподалеку, которая в упор смотрела на нее, при этом на сильно напудренном лице женщины застыл жуткий оскал, а в ее глазах горел угрожающий огонь. Вера похолодела, пытаясь не поддаться панике, и трагично подумала: – Зачем я надела тиару, они все поймут… уже поняли… Наташа ощутила, как ею, а точнее, Верой завладел страх, и попятилась чуть сторону, желая укрыться от взора той жуткой дамы, которая в упор смотрела именно на нее… Вдруг видение исчезло, так же неожиданно, как и появилась ранее. Наташа будто вернулась в свое тело и вновь увидела свое привычное отражение – юное бледное лицо с зелеными глазами и раскинутые по хрупким плечам густые локоны. Чуть мотнув головой, она попыталась прийти в себя, не понимая, что сейчас произошло. Позади раздался скрип открывающейся двери, и Наташа обернулась, думая, что вернулся отец. Но в комнату вошла дама лет пятидесяти в муаровом бордовом платье. – А, бабушка, доброе утро, – пролепетала девушка, еще под впечатлением от непонятного видения. – Смотрите, какая чудесная тиара. Матушка носила ее… – Вижу, твой отец уже поздравил тебя с именинами, – заметила Велина Александровна. – Да, – кивнула Наташа. Около шести в парадной Огаревых настойчиво зазвонил входной колокольчик. – Как о вас доложить, милостивый государь? – с почтением спросил молодой вышколенный слуга, принимая шляпу и перчатки из рук статного высокого господина с бледным лицом и добрым взглядом. – Доложи Алексею Петровичу просто – старый друг, граф Михаил, – заметил вошедший Чернышев, проходя в глубь парадной и останавливаясь спиной к боковым перилам широкой мраморной лестницы. Слуга, кланяясь, исчез за ближайшей дверью, а Чернышев прошелся оценивающим взглядом по ярко-освященной парадной. Как давно он здесь не был. Вокруг почти ничего не изменилось за прошедшие десять лет. До него отчетливо доносился громкий гул голосов из-за едва прикрытых дверей гостиной, и Михаил решил, что сегодня у Огаревых прием. В следующий миг он заслышал шорох на лестнице справа от себя, и в его сознание ворвался приятный мелодичный голосок, напевающий веселую песенку. Граф резко обернулся и увидел, как по мраморным ступеням лестницы легко, словно птичка, сбегает девушка в светлом бальном платье. Невольно он проследил за ее легкой фигуркой, которая была боком к нему, и его взор отметил совершенный профиль юного лица. Девушка спустилась вниз, продолжая напевать мелодию, и, едва повернулась в его сторону, как заметила в пяти шагах от себя Чернышева. Она резко остановилась, видимо, не ожидая никого увидеть здесь. Взгляд Михаила прошелся по стройной девушке среднего роста, и он чуть прищурился. Невозможно прелестная юная кокетка с темными переливающимися локонами, на которых красовались вплетенные жемчужные нити, с ярким румянцем показалась ему знакомой и незнакомой одновременно. Ее большие глаза с поволокой имели насыщенный зеленый оттенок и игриво сверкали. Легкое платье, пошитое из тончайшего шелка миндального цвета, оттеняло нежную белизну кожи, и Михаил вновь прошелся взглядом по ее приветливому лицу, округлым узким плечам, высокой полуоткрытой груди, невозможно узкой талии и длинным складкам юбки. Девушка приветливо улыбнулась ему, и Чернышев окончательно опешил. И вовсе не от ее прелестного вида, хотя она и показалась ему красивой, а от того, как сильно светилась ее аура чистотой и свежестью. А над ее головой переливалось золотистое свечение, подтверждающее, что ее «небесный треугольник» активен, а значит, ее сознание и душа в данную минуту находились в высоких вибрациях. – Добрый вечер, милостивый государь, – произнесла девушка мелодичным голосом. Не понимая, отчего мужчина упорно молчит и лишь как-то странно смотрит на нее, Наташа убрала приветливую улыбку с лица и недоуменно посмотрела на него. Мужчина имел довольно внушительный рост, был широк в плечах и одет в черный камзол и штаны того же цвета. Его густые светлые, скорее, даже пепельного оттенка волосы были собраны сзади и открывали высокий лоб и твердо высеченные скулы. Живые цепкие глаза насыщенного лазурного цвета в обрамлении более темных бровей и ресниц придавали выразительность его мужественному красивому лицу. Вдруг золотистое свечение над головой девушки исчезло, и Михаил понял, что она или разозлилась, или испугалась, тем самым понизив свои вибрации. Только в этот миг он словно пришел в себя и понял, что ведет себя глупо. Он не понимал, что на него нашло и отчего его поведение вышло из-под контроля. Он быстро опомнился, наклонил голову в знак приветствия и глухо произнес: – Граф Чернышев Михаил Владимирович. Он замолчал, подняв на нее глаза и ожидая, что теперь представится девушка. – Я помню вас, – произнесла она и улыбнулась. – Когда я была мала, вы пару раз приезжали к моему отцу. Михаил поднял брови и вмиг понял, кто перед ним, ведь было что-то неуловимо знакомое в миловидных чертах и мимике темноволосой прелестницы. – Наташа, Бог мой! Как же вы выросли! – улыбаясь, вымолвил Михаил. – И как же я сразу не узнал вас?! Позвольте? Проворно приблизившись, он протянул ладонь, и девушка подала ручку для поцелуя. Тут же Михаила окутал ее медово-пряный запах, не цветочных духов, а именно природный запах, присущий именно ей, который он явственно ощутил. Выпрямившись, он вновь уставился пораженным взором на девушку, понимая, что еще ни разу не встречал в этом времени подобное существо. А точнее, человека с такой невероятно чистой аурой и, похоже, открытым «золотым треугольником». Подобного человек мог достичь, только имея духовные вибрации не ниже четвертого измерения. Но разве можно было в этом лживом, кровавом мире страданий и боли достичь подобного? Таких высоких вибраций могли достичь в этом времени только праведники или отшельники-монахи, удаленные от соблазнов этого развратного мира, или засланцы на эту планету типа него. – А я вас сразу узнала, – закивала она, вновь приветливо улыбнулась ему. – Михаил Владимирович! – раздался за ними бас Алексея Петровича. Резко обернувшись, Михаил увидел приближающегося к ним Огарева, который тут же подал руку другу и добавил: – И какими судьбами ты у нас? – Проездом в Москве, по делам. – Целую вечность не видел тебя! – Ну уж вечность. Лет десять, не более, – сказал просто Чернышев, и его взор невольно вновь переместился на девушку, почтительно стоявшую рядом. – Пойдемте в гостиную, гости уже заждались тебя, Наташа, – сказал повелительно Огарев, обнимая Михаила за плечи. – У нас сегодня именины. Ты прямо на праздник и пожаловал. – Вот как? – опешил Михаил, думая о том, что он действительно, обремененный своими думами и делами, даже не соизволил узнать, что в эту пору происходило у Огаревых, и пришел без подарка. И это было очень невежливо. – Надеюсь, Наталья Алексеевна простит меня за вторжение? – Конечно же, не переживай, – кивнул Алексей, ответив за дочь, распахнул двери гостиной и громко произнес: – А вот и наша именинница!