13. Ева

Вокруг ночь, а я вместе с посторонним, в сущности, мужчиной наедине, в лесу, но, прислушиваясь к себе и своим внутренним ощущениям, понимаю, что ведь не страшно. Ни капельки. Правда, как бы ни пыталась не показывать этого, никак не могу справиться с внутренней дрожью от пережитого накануне. Кажется, в любой момент могу снова услышать звук битого стекла, и опять осколками засыплет. Только не факт, что на этот раз всё обойдётся незначительными повреждениями. Судя по всему, Артём деньги так и не вернул, а ребята, которым должен, настроены весьма решительно. Только где он ходит? Неужели решил, что всё рассосётся как-нибудь само? Иногда его беспечность удивляет, а нынче даже пугает и, чего греха таить, бесит до кровавых чёртиков перед глазами.

Тревожные мысли не дают расслабиться, хотя не только они. А ещё Роджер, держащий меня за руку и ведущий на свидание. Да, для себя решила, что это именно оно и есть, хотя, конечно, все сопутствующие события мало настраивают на романтику. Да и что я вообще понимаю в таких делах? Опыта-то с дульку…

— Не знаю, — говорит Роджер, останавливаясь в дверях, — понравится ли тебе здесь, но мне показалось, что это идеальное место.

— Для чего?

— Для того чтобы о чём-нибудь нехорошем забыть.

Улыбается, а мне отчаянно хочется спросить, о чём он сам забыть хочет, но молчу, потому что бестактной показаться не желаю, и в душу лезть не хочется. Легко обидеть глупым любопытством, исправить потом невозможно. Для откровений всегда нужно созреть, но Роджер, наверное, ещё не готов обнажить душу, а я не намерена настаивать.

Вместо лишних слов и ненужных расспросов чуть крепче сжимаю его руку, чтобы осознал: я всё понимаю, я рядом. Не ярмо на шею, не дева в беде, которую нужно спасать из адского пламени. Я сильная и выносливая, и на меня тоже можно положиться, хоть, глядя на меня, в это вряд ли верится.

— “Чёртова хижина”, — начинает Роджер, толкая тяжёлую, обитую железом, дверь и пропуская вперёд, — место сугубо для своих. Случайные люди сюда не заходят, потому можешь расслабиться и выкинуть из головы все страхи.

— Всё, что происходит в “Чёртовой хижине” остаётся в её стенах, да? — смеюсь, хотя внутри слегка тревожно.

Всё новое всегда пугает.

— Почему бы и нет?

Делаю шаг и оказываюсь в небольшом холле, где стены обиты тёмным деревом, а в специальных держателях горят факелы. Сначала мне кажется, что пламя в них настоящее, но, присмотревшись, можно заметить, что это иллюзия, но очень уж правдоподобная. Низкий сводчатый потолок нависает, но не давит, а тёплые отсветы огня, что падают на стены, пол, отражаются в начищенной до блеска поверхности невысокого столика в углу и создают нереальную, почти сказочную атмосферу. Создаётся впечатление полного погружения в параллельный мир, где водятся лесные чудища, а драконы летают над землёй, накрывая тенью от огромных крыльев целые города.

Роджер помогает мне избавиться от ветровки и сам снимает куртку, вешая одежду на замысловатый крючок. Немного ёжусь, когда прохладный воздух из тихо гудящего под потолком кондиционера холодит предплечья, кожа которых мгновенно покрывается мурашками. Удивительно, но нас никто не встречает, не улыбается фальшиво, и от этого кажется, что попали во вневременье, отгородившись от всего мира толстыми бревенчатыми стенами.

— Ух ты, — вырывается, когда Роджер приоткрывает невысокую арочную дверь в самом углу, и я делаю шаг в маленькую комнату, где стоит круглый стол на странной ножке причудливой витиеватой формы. Кажется, что это нога исполинского чудовища, увитая плющом и покрытая толстым слоем мха.

— Нравится? — спрашивает Роджер и обводит помещение рукой, а я вздрагиваю, вся во власти необычных эмоций и странного вдохновения.

— Не то слово…

В комнате полумрак, но газовые горелки в форме старинных уличных фонарей, искусственным светом разукрашивают комнату в тёплые оттенки охры. Замечаю на стене картины с самыми фантастическими сюжетами: косматый леший, нимфы и прекрасные девы, ожившие деревья и златогривые кони… В углу стоит сундук, под тяжёлой крышкой которого кто-то, возможно, некогда хранил дорогие сердцу вещи.

— Отличное место, — кивает и опирается плечом на дверной косяк, следя за моими перемещениями по залу. А мне хочется рассмотреть каждую деталь, каждый штрих интерьера, где живёт ожившая сказка. — Там есть и общие залы, но мне подумалось, что ты захочешь увидеть это.

Снова широким жестом обводит помещение, а я смеюсь.

— Мне иногда кажется, что ты видишь меня насквозь, — замечаю, а Роджер хмурится и шею потирает.

— Глаз-алмаз, тут уж ничего не поделаешь, — усмехается, а у меня вырывается нервный смешок. — Посидишь пока здесь? Схожу, заказ оформлю и кое с кем поговорю. Я не долго.

Киваю, и Роджер скрывается за дверью, а я остаюсь совершенно одна в окружении переливающихся чёрным теней и отсветов огня на стенах. Касаюсь рукой тёплой деревянной обшивки одной из стен, и это кажется таким умиротворяющим, что хочется остаться здесь навсегда. Лишь бы эту, текущую по венам, энергию не расплескать, гармонию, так внезапно обретённую, не разрушить.

Дверь тихо открывается, но я не поворачиваюсь, потому что и так знаю, кто пришёл. Так странно чувствовать другого человека, безошибочно угадывая его присутствие рядом.

— Скоро еду принесут, — произносит, оказавшись совсем рядом, а мне зажмуриться хочется, потому что внутри эмоции и ощущения сплетаются в тугой узел, и от этого слегка не по себе.

Он молчит, а я задерживаю дыхание, когда он рукой касается моих волос.

— Ева-а… — протягивает, а в голосе то ли боль, то ли мольба, сразу и не разобрать. — У тебя есть последняя возможность прямо сейчас развернуться и уйти. Я отвезу тебя домой, подожду твоего брата, чтобы одна не оставалась, и уеду. Больше ты меня не увидишь, обещаю. Подумай хорошенько, минут пять у тебя есть, потому что второго шанса на побег я тебе не дам.

Медленным каким-то тягучим движениями собирает мои волосы в пригоршню и перекидывает через плечо, а мурашки табунами принимаются скакать вдоль позвоночника. Снова вздрагиваю, когда ближе подходит, касаясь моего тела своим, а я шелохнуться боюсь, потому что всё это впервые… и забота, и медленная мука, когда изнутри горишь жидким пламенем. И расплескать страшно и не выплеснуть невозможно.

Тем временем Роджер проводит пальцами по обнажённому участку шеи, совсем легко, невесомо, а после касается губами. Он точно знает, что делает, потому что от каждого прикосновения внутри разливается приятное тепло, стекает вниз живота, сжимая изнутри так сильно, что колени дрожат. Мамочки, что вообще происходит?! Нет, я слышала, что так бывает, книги читала, подруг слушала внимательно, но ни разу даже мысли допустить не могла, что сама такое почувствую.

— Одна минута прошла, — шепчет на ухо и проводит языком вдоль шеи, где под кожей пульсирует синяя жилка.

Он говорит о каких-то минутах, а у меня в глазах темнеет и мысли плывут. Опираюсь руками на стену, чтобы не упасть, настолько ослабели ноги, а Роджер обнимает меня за талию, крепче к себе прижимая. Вторую руку ставит рядом с моей, а сильное тело настолько близко, что дышать трудно. Даже сквозь одежду ощущаю, исходящее от большого тела, тепло, каждой порой впитываю его, себе забираю. Ладонь, лежащая на моём животе, широкая и тяжёлая, поглаживает кожу сквозь ткань, не стремясь задрать футболку или влезть в трусы. Просто гладит, медленно… мучительно медленно.

А я и сама не знаю, хочу ли большего, готова ли пройти этот путь до конца, не испугавшись, но точно понимаю лишь одно: если сейчас отпустит, словно в ледяной воде окажусь.

Чуть выгибаюсь в спине, когда снова губами касается, чуть прикусывая кожу, и этот сладкий контраст между лёгкой болью и сокрушающей нежностью дарит какие-то уже совсем запредельные ощущения.

— Вторая минута прошла. Ты меня слышишь?

Киваю, а он тяжело вздыхает, словно ему больно. Я хочу сказать, что никуда не денусь, пусть хоть сто минут на раздумья даёт, но слова застревают в горле, и лишь воздух из лёгких стремительно исчезает. В ушах стучит кровь, льётся по венам обжигающей рекой, а ноги становятся ватными, совсем не слушаются и в любой момент норовят подкоситься. Ещё немного и упаду, провалюсь в тёмный колодец неизведанного. Ну и пусть, главное, чтобы Роджер не выпускал. Почему-то именно это кажется самым важным.

— Три минуты, Ева... Убегай, золотая девочка.

Ага, сейчас.

Роджер издаёт сдавленных хрип, когда отрываю руки от стены и назад запрокидываю, за шею его обнимаю. Зарываюсь пальцами в волосы на затылке, ерошу их, а Роджер в объятиях сжимает до боли и целует уже напористее, до красных следов и меток на коже. Мир вокруг плывёт, растекаясь мутным киселём, а мне настолько в этот момент хорошо, что не выдерживаю и поворачиваюсь к нему лицом.

Он так близко, такой большой и сильный, с красивой улыбкой… В следующий момент делаю то, чего совершенно от себя не ожидала: становлюсь на носочки и целую его в губы, почти невинно. Просто касаюсь своими — чистый всплеск эмоций, неконтролируемый и первобытный.

— Зачем ты это сделала? — Вглядывается в моё лицо, а губы сжаты в тонкую линию. — Всё ведь можно было прекратить.

— Я не знаю, — говорю и снова приподнимаюсь на носочки, а Роджер резко прижимает к себе, рукой затылок фиксирует и впивается в мои губы поцелуем.

Когда мягкие губы касаются моих, обрушиваются сверху, поглощая весь мир, разрушая все выстроенные стены вокруг меня и между нами до основания, а язык врывается в мой рот, совершенно забываю, кто я и где, а самое главное, никакая борода уже не волнует. Вся вселенная сужается до микроскопических размеров, становясь яркой точкой на краю сознания.

Сказать, что у меня огромный опыт в этом вопросе — соврать, потому что целовалась в этой жизни с одним единственным мальчиком, с которым и переспала по глупости. Совершенно дурацкая история, о которой совсем не хочется вспоминать. Поцелуи в тот вечер были робкими, секс — неуклюжим, а сожалений на утро столько, что хоть в вагоны загружай. Тем более, даже не могла никогда представить, каково это — целоваться с мужчиной, у которого на лице есть растительность.

Мне всё в этот день кажется необычным, нереальным, но правильным. Крепче обнимаю за шею, прижимаюсь всем телом, а Роджер гладит мою спину, посылая через тонкую ткань разряды электричества, пронзающие всё естество насквозь. Никогда ещё не чувствовала себя такой наполненной, сильной и слабой одновременно. Будто, выпусти он меня из своих объятий, рассыплюсь на сотни атомов и воедино уже собраться не сумею.

Поцелуй Роджера глубокий и жадный, властный и стремительный. Им он заявляет права на меня, клеймит, а мне ничего не остаётся, как подчиниться, потому что в этот момент всё окончательно решаю для себя. Мне неинтересно, что будет дальше, неважно, чем всё закончится, я просто хочу быть счастливой.

Вдруг раздаётся какой-то слабый стук и скрип. Роджер отрывается от моих губ, оборачивается на звук и тяжело вздыхает. Смотрю через его плечо и замечаю стоящего в дверях официанта с большим подносом в руках.

— Чего тебе? — Роджер кладёт подбородок мне на макушку, не выпуская из объятий, а его широкая грудь вздымается в такт дыханию, тяжёлому и прерывистому.

— Ваш заказ, пожалуйста, — произносит официант мягким голосом, отводя взгляд.

— Поставь на стол. — Голос хриплый, а руки, обнимающие меня за талию, слишком напряжены, почти причиняют боль.

Официант шустро выполняет просьбу, выгружает на стол содержимое подноса и, глядя куда-то в сторону, поспешно удаляется, словно не он разрушил такой волшебный момент. А может быть, правильно сделал, возможно, именно это и нужно было? Мысли путаются, и я всё никак не могу привести в порядок дыхание, лишь утыкаюсь носом в грудь Роджера и вдыхаю аромат зимнего леса, табака и тёплой кожи. Надышаться бы, пока вся магия этого вечера не рассеялась окончательно.

— Извини, совсем забыл, что должны еду принести, — говорит Роджер и пальцем приподнимает мой подбородок, заставляя в глаза смотреть. — Кстати, пять минут, кажется, давно прошли.

А я смотрю на него и понимаю, что вовсе перестала замечать его недостаток, который, уверена, сильно тяготит самого Роджера.

— Вот и хорошо, что прошли.

— И что ты решила?

В его голосе сталь и полная готовность принять любой мой ответ, а мне даже прислушиваться к себе не нужно, чтобы знать его. Неужели он на самом деле думает, что после всего, что он сделал для меня, смогу просто развернуться и уйти? И ведь не потому, что обязанной себя чувствую, а потому, что он единственный человек, которому за долгие годы вообще было до меня дело. А ещё у него потрясающая улыбка.

— А ты до сих пор не понял? — Провожу пальцем по выемке на горле, ключицам, а Роджер вопросительно заламывает бровь, чуть ухмыляясь.

— Мало ли, что я понял, — произносит, целуя меня в макушку. Мне нравится этот невинный жест, от которого чувствую себя в особенной безопасности. — Ты сама скажи, вдруг я ошибаюсь.

— Уважаемый Родион Викторович Мещерский, — начинаю, вытягиваясь по струнке, — торжественно заявляю: никуда вы от меня не денетесь. И вообще, пошли есть, я голодная.